— Тут бы вот из зениток… Командование знает, что зенитки тут нужны, как воздух живому. Обещали. Только, видать, на фронте эти зенитки нужней…
На мгновение замолчали.
Старшина с гнетущей тоской устремил взгляд своих молодых серых глаз куда-то очень далеко: дальше поляны, дальше широкой гряды леса, туда, где проходил фронт. Он коротко вздохнул и тихо обронил:
— Нет, не подвезли зениток.
Но минутами позже, приглушенные расстоянием, громыхнули зенитки оттуда, где чернела гряда леса. Громыхнули в другой, в третий, в шестой раз. И космы разрывов белыми пятнами все теснее и плотнее сжимали синеву неба в том месте, где кружили самолеты. Какой из снарядов попал в один из самолетов — одиннадцатый, двенадцатый или пятнадцатый, — старшина и Огрызков не сумели бы ответить. Но он — этот снаряд — попал!
И старшина, и Огрызков кричали:
— Попал! Попал! Попал!..
Они кричали «попал», как кричали «ура» по самому счастливому и торжественному случаю. Они смеялись, протирали глаза от влаги, мешавшей их зоркости. А им надо было видеть не только то, что самолет, разламываясь, в своем падении чертил несуразно кривые линии. Еще важнее им надо видеть, как под куполом парашюта плыл к земле летчик с подбитого самолета.
Лица старшины и Огрызкова одеревенели. Теперь они видели только его, летчика под куполом парашюта, и ничего больше. Они не обратили внимания на то, как там, где рухнули на землю обломки подбитого самолета, что-то озлобленно взорвалось, задымилось, запламенело… Они не заметили, как другой самолет сначала ястребом устремился по наклонной вниз, а потом, выпрямив линию полета, стал быстро набирать высоту…
Когда летчик, приземлившись и освободившись от парашюта, побежал к кустам, старшина и Огрызков этими же кустами кинулись ему наперехват. Их разделяло расстояние значительно меньше чем полкилометра.
Спустя минуту после того, как летчик скрылся в кустарнике, старшина, бежавший чуть впереди, остановился и сказал Огрызкову:
— А ведь теперь приходится искать его. Фриц может оказаться за каждым кустом. Мы его не видим, а он, наверно, уже берет нас на мушку револьвера. Уж револьвер-то у него найдется. И бабахнет в кого-нибудь из нас… Теперь будем — по-другому…
— По-другому, — согласился Огрызков и добавил: — Нам надо идти теперь врассыпную. И не идти, а прокрадаться…
— Именно так нам и надо… — подтвердил старшина и спросил: — Свистеть умеешь?
— Не хитрое дело.
— Вот так можешь?..
И Огрызков услышал коротенькие, тихие «фив-фив-фив» и в точности повторил эти «фив-фив-фив».
— В порядке, — одобрил старшина и пояснил: — Это нам нужно на непредвиденный случай.
В молчании они отирали пот с разгоряченных щек, поправляли пояса, чтобы быть собраннее для предстоящего дела.
— Надо обязательно схватить его и доставить… — размышлял старшина. — Убить его, конечно, проще. Да и сердцу дашь облегчение. Вроде ты убил того, кому не положено жить…
Огрызков, задумавшись, сказал:
— Таким и в самом деле жить не положено. Я позавчера в стороне от дороги видал, каких пакостей они натворили. Меня холодом обдало и слезой прошибло… И кто их звал сюда на такие дела?! Кто им дал право на это самое?..
— Хорошо, что мы об этом поговорили. Понял я, что и тебе сподручней бы сразу покончить с ним. И потому-то предупреждаю, что задача у нас большая: по возможности взять его живым.
— Понимаю, — сказал Огрызков. — По возможности взять живым…
И они, один отклонясь немного вправо, а другой — влево, идут и идут, стараясь не задевать кустов… Идут «по возможности взять его живым».
А он, фашистский летчик с подбитого самолета, не ждал их. Он ждал того, кто с ним вылетел сюда и не раз вылетал бомбить дорогу, по которой эвакуировали скот, овец, племенных лошадей… Они клятву дали друг другу, что будут вместе до победы, а если суждено умереть, то умрут тоже вместе, умрут, выручая один другого из смертельной беды.
Из этих соображений Альберт Тинке — так звали юного летчика с подбитого самолета, — скрывшись в кустарнике, далеко не пошел от опушки. Он спустился в неглубокую яму.
До войны на месте этой ямы кучно росли три молодых, гибких дубка. Перед самой войной их подрыли и перевезли вместе с родной землей в хутор на пришкольный двор. Там они теперь, трепеща листвой, кланяются гульливым волнам здешнего ветра. А яму, где они раньше росли-жили, волны этого же ветра сильно присыпали листьями, сорванными с кустарников.
Летчик, зарывшись в листья по самый шлем, через прогалину в кустарнике мог видеть поляну, дорогу и обломки догорающего самолета…
Альберт Тинке совсем недавно на войне. Он еще хорошо помнил шумные парады в Берлине, которые принимал сам фюрер. А на выпуске из летного училища именно им, Альберту Тинке и его другу Гансу Штольцу, Гитлер положил на плечи свои руки и сказал:
— Немцы, будьте спаяны, как металл, в единой цели: возвеличьте себя над всеми нациями мира. Поклянитесь в этом!
И они поклялись — Альберт Тинке и Ганс Штольц.
