И, когда он потянулся за плеткой, висевшей на стене, она с чашкой пшеницы выскочила из юрты и пустилась бежать. Бейшемби погнался за ней. Наконец, догнал и ударил ее по шее. Чашка вылетела из рук. Подбежали ребята, принялись подбирать пшеницу с земли, сыпать вместе с мусором в рот… Ох, проклятая бедность! Был бы достаток, разве пожалела бы Джанымджан горсти пшеницы!
Однажды Бейшемби приехал с какой-то работы. Немного отдохнул, выпил чашку джармы, попросил у Элебеса чаю, заложил насвай. Тут вбежал старший его сын — Джумабек.
— Отец, какой-то дядя отвязывает лошадь.
— О черный день! Что там еще приключилось?
Все бросились во двор, смотрим — стоит парень лет под тридцать. Одет по-русски, за плечами — кожаная сумка. Значит, какой-то начальник.
Парень, отвязав нашу лошадь, привязал к колу свою. Подошел Бейшемби.
— Откуда путь держишь, батыр? — спросил он не спеша, вежливо. Парень, не отвечая, повелительно указал на нашу лошадь.
— Сними с коня седло!
Бейшемби, не трогаясь с места, спокойно объяснил:
— Вчера только на ней возил в Каркара юрту. Как хочешь, батыр, думай, но Бейшемби никогда не врал.
Я чуть рот не раскрыл от удивления: Бейшемби соврал и не моргнул.
— Да пусть не раз, а пять раз ездил, мне-то что? — заорал парень и сбросил с нашей лошади седло, чтобы положить свое.
Поведение парня взбесило Бейшемби. Он хотел кинуться на него, но Элебес и Бурмаке удержали.
— Брось, сынок, не стоит с ним связываться. Еще беду на свою голову наживем.
— Ведь до Каркара тебя легко довезла бы и твоя лошадь! — пытался Элебес усовестить парня.
— А это не твое дело! — отрубил тот.
Бурмаке тоже попробовала разжалобить его:
— Мы, сынок, бедные дорожники! Пожалей нас! Одна у нас лошадь, кормимся ею. Парень ты молодой, дай тебе бог много лет жизни, больших чинов, — взмолилась она, — не разоряй нас, не подводи под беду!
Но парень даже не слушал ее. Он оседлал нашу лошадь, сел, выехал на большую дорогу и вмиг скрылся из глаз, будто за кем-то гнался.
С болью смотрели мы ему вслед. Каждый удар, который он опускал на бока лошади, отзывался в наших душах.
Опасаясь таких вот молодцов, дорожники прятали своих лошадей в лесу, уводили в лощины и надевали железные путы. Но сегодня нас застали врасплох…
— Эх, бедность! Имей мы хоть рубль — два, и лошадь была бы цела! — Элебес по привычке запричитал: — О черный день, и надо же тебе было явиться как раз к его приезду. Как ты не мог привязать подальше, скрытнее!
— Откуда я знал, что явится этот дьявол? — начал оправдываться Бейшемби.
— Теперь горюйте не горюйте — все равно. Кто откликнется на плач бедных? Что же, видно, так было суждено случиться с нашей лошадью. Что было, то прошло… — успокаивала их Бурмаке.
Пока они препирались и горевали, я взял веревку и пошел за топливом. Выйдя из круга семейных печалей, почувствовал себя на свободе. Вижу: невдалеке от меня едет Балакурман и в такт мерным шагам своей лошади поет:
По дороге мне встретились Беккул и Эшбай. Они шли радостно, словно только что завладели хорошей добычей. Еще не дойдя до меня, Беккул ликующе сообщил:
— Мы у бабая ели лепешки!
— Что же вы ему носили?
— Землянику и смородину…
— Сколько же он вам дал лепешек? — поинтересовался я.
Пока Беккул собирался ответить, Эшбай опередил его.
— Беккулу вот столько, а мне вот такую, — показал он размер лепешек.
Напротив усадьбы Башариных жил один русский старик. Мы звали его бабаем. Было у него два сына, две дочери — все взрослые. Жил он небогато. Старику было лет семьдесят, но держался он еще бодро. По-киргизски, кроме слов «плохо», «хорошо», «деньги», ничего не знал.
Иногда, чтобы покушать лепешек, мы приносили ему землянику, смородину. К вечеру, не дожидаясь просьбы, сами пригоняли с поля его коров. Старик радовался этому, угощал хлебом. Мы ели хлеб и чувствовали себя так, словно касались неба.
Если мы попадали под хорошее настроение хозяев, нас угощали хлебом запросто, без обмена. Бабай и его семья для нас были ближе, чем Башарины. Если к Башариным зайдешь, то о лепешке и не думай! Озорной их сын, видя нас, всегда приходил в ярость — побьет, потом только отпустит.
Вот так мы и жили…
Однажды вечером все сидели дома. Вдруг послышались крики, гам, словно кого-то били целой оравой.
— Держите борова, заколите его! — кричал Ыбыке, которого мы узнали по голосу.
— Ой, убивают! Чтобы вы подохли, перебить хотите всех! — донесся вопль женщины.
Выкрики неслись со стороны юрты Байболота. Мы побежали туда. В толпе находились Ыбыке, старшина Карабай и другие аксакалы нашего рода. Ыбыке, натравливая своих джигитов, сам на коне держался в стороне, опершись черенком плетки о луку седла. Дрались четыре — пять человек. На нашей стороне, кажется, был один Байболот.
— Держите, свяжите руки борову! — кричал кто-то.
Десятилетняя дочь Байболота то с криком бежит к отцу, то возвращается к матери.
