Если она останется, то сможет делать какую-то другую работу: воду таскать, помои выносить, собирать осколки камня в карьере. А нет, так наймется к людям побогаче для работы в доме или в саду. Могла бы нянчить чужих детей, учить их читать и писать, как учила бабушка ее, семилетнюю. Но Тратсин и Браган ей, матери незаконного ребенка, своих детей не доверят, а богатые будут воротить от нее нос, как и бедные. В этих городишках всегда так. А дорога на каменоломню пролегает мимо ее шалаша. Прин не то чтобы ужасала безнравственность навязанного ей занятия – просто она знала по Элламону, что другого ей здесь не видать. Это знание внедрялось в нее по капле и проточило русло, как бегущий к морю ручей: если попадешь туда, обратно уже не выберешься.
Вот что ужасало ее, вот что сковывало.
Скоро придет Тратсин и что-то ей принесет. Он хороший человек, добрый. Он наверняка претерпел многое от Марга и Малота, если не от солдат на мосту, но покоряется этому, зная, что ничего поделать нельзя. Быть может, он мог бы понять, как безнадежно она заблудилась в жизни. Быть может, побыть с ним было бы лучше, чем полное одиночество.
Вслед за молнией на этот раз прокатился гром, и на дорожную пыль, вместе с тенями от листвы, легла тень меча. Вот клинок, а вот рукоять, будто меч висит в воздухе. Да не один клинок, а два, вровень друг с другом.
Тень отбрасывал нож Тратсина, воткнутый в дерево. Он был нужен для работы и не походил на оружие, но свет при вспышках молний проходил сквозь листву так, что тень получалась двойная.
На плечо упала капля, за ней другая. Озноб, пробиравший Прин, усилился. Взять с собой еду? Нет, она несъедобная. Взять нож? Нет, он нужен Тратсину, к тому же нож Ини так и торчит за поясом. Из всех ее новых знакомых права оказалась опять-таки госпожа Кейн: никакая женщина в маске и с двойным мечом не придет ей на помощь. Этот клинок принадлежит мужчине, который скоро вернется за ним. Довольно того, что ей помогла его тень.
– Нет, не останусь я здесь, – прошептала Прин и ровным шагом, будто и не думала принимать столь трудное решение, пошла к перекрестку.
Будь это другой рассказ, Прин чуть позже, когда хлынул дождь, нашла бы нишу в придорожной скале и лежала бы там, зарывшись в сухие листья, глядя на ливень и вспышки молний – а утром, когда она отошла бы в лес по малой нужде, взятые для подтирки мокрые листья окрасились бы кровью.
Посмотрев на них, Прин разрыдалась от облегчения и после почти не плакала. Придя по южной дороге в другой городок, она увидела у постоялого двора знакомую крытую повозку, помедлила и вошла в ворота. Скоро все трое встретились вновь. Парни спрашивали, куда она подевалась, но Прин лишь посмеивалась и говорила, что решила немного побыть одна. Парни раздобыли где-то денег для обильного ужина – они заночевали здесь, чтобы спрятаться от грозы.
– Давайте спросим, есть ли у них двойная похлебка – всё прочее в этих местах и в рот не возьмешь.
Похлебки не было, но хозяйка подробно о ней расспрашивала. Парни не говорили, откуда у них деньги, да Прин и не допытывалась. Они снова пустились в путь. Вечером на небе опять сверкали зарницы, но дождя, кажется, не предвиделось. Сготовив ужин вместе с младшим, как будто никуда и не отлучалась, Прин лежала, как обычно, в обнимку со старшим.
Младший, по ту сторону костра, приподнялся на локте и прогнусил своим столичным выговором:
– Любитесь уже скорей, а то я не засну!
– Заткнись, козлиная задница! – ответил старший с грубостью, поразившей Прин: видно, в последнее время эти двое часто бранились – и, вполне возможно, из-за нее.
Младший, хмыкнув, улегся снова. Его дыхание стало ровным, любовник Прин уютно похрапывал, и она тоже уснула.
Проснувшись уже засветло, она вылезла из-под теплого одеяла на утренний холодок, растерла плечи, надела на шею свою астролябию. Сквозь листву падали косые солнечные лучи.
Младший спал, закутавшись с головой, только нога торчала наружу.
Прин отлежала себе бок из-за ножа. Ее кавалер, пробудившись тоже, моргал. При свете костра он ей казался красивым, но утром, рябой, опухший от сна и пива, напоминал дырчатую головку сыра.
– Ты куда?
– Пойду воды наберу в ручье, мы его проезжали. – Она взяла из повозки кувшин, в который раз подавляя желание заглянуть под холст на другом конце и посмотреть, что за груз такой они перевозят. Однажды и заглянула, но наткнулась на другой холст. Им могут встретиться императорские таможенники, объяснял старший, и чем меньше она будет знать, тем для нее же лучше.
Ниву, ниву, ниву, повторяла она, идя по дороге с кувшином; ночью она решила, что это слово можно не применять ни к еде, ни к любви.
Пройдя немного, она поставила пустой кувшин на пенек и зашагала дальше. Вскоре ее догнала повозка со стариком и двумя старушками. Прин попросила ее подвезти, и они согласились.
В пути они все больше молчали. Одна старушка дала Прин сухарик и яблоко из узла, который долго развязывала и снова завязывала. Старик часа через два заметил, что астролябию Прин сделали, похоже, в том месте, куда они едут. Он знает, потому что уже видел такие знаки.
