Мы стояли в воротах, и никто нас не гнал. Красные ворота, украшенные гербом службы: карп и дракон свились в кольцо. Настоятель Иссэн отошёл на пять шагов, посмотрел на меня, оставшегося на месте, и улыбнулся. Хитрые морщинки разбежались к вискам от уголков старческих, но живых и внимательных глаз.
Я знаю, что развеселило старика, обычно сдержанного в проявлении чувств. Я бы и сам улыбнулся, если бы был в настроении.
Моя фамилия Торюмон: «Тот, кто взлетит из Драконьих Ворот».
«Я родился в те дни, когда убийство превратилось в самоубийство, а самоубийство осталось самим собой. Мне с моим скудным воображением трудно представить времена, когда всё было иначе. Иные говорят, что это был ад. Если они правы, сейчас мы живём в раю. Недостойному монаху хотелось бы с ними согласиться. К сожалению, когда я гляжу вокруг, мне не хватает понимания истинной природы вещей, чтобы счесть увиденное раем.»
Труп нашёл зеленщик Ацуши.
Зрение у зеленщика было скверное, а утро выдалось раннее, мглистое, в клочьях тумана. Хорошо хоть, гроза стихла. А то шлепали бы под дождём! Вымокли бы до нитки, честное слово, еще и в лужу бы вляпались. Сказать по правде, Ацуши смотрел себе под ноги только в одном случае: когда жена напоминала ему об этом. Куда чаще он на ходу погружался в раздумья о высоком, например, о домах и деревьях, и двигался как старая кляча у во̀рота маслобойки – по привычке, в знакомом направлении.
Вы спросите, как же он нашёл труп? Очень просто.
Споткнулся.
Переулок Сандзютора был кривым, узким, грязным и больше смахивал на тупик. Лишь пройдя его насквозь, с запада на восток, вы обнаруживали, что здесь есть выход – еще более кривой, узкий и грязный – на соседнюю улицу. Тридцати тиграм, оправдывая название переулка[30], довелось бы брести здесь гуськом, уткнувшись мордой в зад идущего впереди и хрипло порыкивая от раздражения. А кто бы не рычал на их месте? Днём здесь случались заторы и скандалы, которые в каждом втором случае завершались потасовкой. Зная это, зеленщик Ацуши вставал не на рассвете, а перед рассветом – так, чтобы миновать переулок, когда он пустовал.
Сандзютора был кратчайшим путём к лавке Ацуши.
Большинство лавочников, размышлял Ацуши, спустившись в мыслях своих с небес на землю, живёт при лавках. Это удобно, да. Там же они держат и склад, куда поставщики свозят товар. Это тоже удобно. Когда я разбогатею – а я обязательно разбогатею! – я продам свой нынешний дом. Нет, я сперва продам свой нынешний дом, разбогатею, получу разрешение – и пристрою к лавке, с тыльной её стороны, новый дом со складом. Там есть подходящий пустырь. Нет, если я сначала продам дом, а только потом разбогатею – где я буду жить во время строительства? Вот незадача…
– Э-э[31]!
Споткнувшись, зеленщик едва удержался на ногах. Чтобы не упасть, он качнулся вперёд и переступил через труп. Ну вот, говорил же, что в лужу вляпаюсь! Ацуши замер на месте, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, не упал. Просто забрызгался до пояса. Можно повернуться. Что это такое лежит?
– Стойте! – заорал Ацуши. – Ни с места!
Следом за ним, чуть отстав от хозяина, двое слуг катили доверху набитые тележки. В первой возвышалась горка
В смысле рассеянности слуги были достойны своего господина. Ещё миг, и колёса наехали бы на мёртвое тело.
Присев на корточки, Ацуши потыкал труп пальцем. Покойников он не боялся по причине скудости воображения, а о том, что всё, связанное со смертью, дело нечистое, попросту забыл. Холодный, отметил зеленщик. Твёрдый. Окоченел, значит. Кто бы это мог быть?
– Мужчина, – сказал первый слуга.
– Ага, – согласился второй.
– Мёртвый.
– Ага.
С воображением у них тоже было туго.
– Бродяга! – вставая, поправил Ацуши.
И ударил себя кулаком в грудь: учитесь наблюдательности, пока я жив!
