Перочинным ножиком старшина срезал с брусочка почти прозрачный ломтик, поддел лезвием и положил на чашечку весов. В другую чашечку он бросил никелированную гирьку.
Весы затрепетали, точно пойманная бабочка.
— Никелированная гирька всегда кажется легче черной, — сказал старшина, словно самому себе.
Васюков не удержался, провел языком по губам. Да и у Карлова судорожно задергалось горло.
— Ровно на одну понюшку, — засмеялся Васюков.
— Вы бы это сало, того, — тихо добавил Карпов, — чтоб третьи ходики не остановились…
— Гха-ха-ха-гаа!.. — загремело за стеной.
Не ответив, только нахмурившись, Сан Саныч поддел ломтик лезвием и осторожно протянул девушке.
— Неси, — сказал он, запирая сало в сейф, — ножик не забудь отдать. Да, а что у нас завтра на десерт?
Люба задумалась.
— Рюмочка сгущенного молока еще есть…
— Гм… А сможешь ты его развести так, чтобы вода была белая?
— Смогу.
— Чтоб, если еще капля, то она уже белой не будет… Сможешь?
— Смогу.
— А потом вылей воду в красивую тарелку и на мороз выставь.
— Зачем? — изумилась она и даже на новых постояльцев посмотрела.
— Чтоб не прокисло, — предположил Васюков.
— Да нет, — улыбнулся Карпов, — мороженое получится!
Старшина сумрачно кивнул.
— Вот именно.
Люба пожала плечами и, устремив взгляд на кончик лезвия с наколотым на него ломтиком сала, ушла.
— Гха-ха-ха-гаа!.. — захохотали в соседней комнате.
— Сидите! Сидите! — разрешил Васюков, хотя никто и не собирался при их появлении вставать.
Отдыхающие — их было девять человек — только что отсмеялись над очередным анекдотом. Глядя не в лица вновь прибывших, а на их ордена, они охотно пожали протянутые им руки и потеснились, уступая место.
Устроившись, таинственно снизив голос, Васюков сказал:
— Задумалось земное население, как Гитлера казнить. Француз карапуз считает, что в клетку нужно посадить гада. Пусть, мол, желающие подходят и в глаза плюют. Англичанин — тонкий, звонкий и прозрачный — свое гнет, на необитаемый остров советует его сослать. В пещеру… А наш брат-акробат, русский богатырь…
Отдыхающие переглянулись, придвинулись ближе. Сосед Карпова, лысый, но с пышными прокуренными усами, снимавший в этот момент гимнастерку, так и застыл с задранными руками и выглядывавшей из-под подола головой. Другой сосед, веснушчатый, у него даже на губах веснушки темнели, нетерпеливо спросил:
— Ну, ну? Какое же решение принял наш товарищ?
— А русский богатырь, Иван-слесаревич, — закончил Васюков, — железный стержень докрасна раскалил и холодным концом Гитлеру… — Васюков сделал соответствующий жест.
— Почему же холодным? — разочарованно спросил лысый усач.
— Чтоб никто вытащить не мог!
Одобрительный хохот вполне удовлетворил самолюбие Васюкова. Вынув сигареты, он разломил их пополам и угостил новых товарищей. А они долго еще смеялись. Тощие, с изможденными костистыми лицами, с зелеными кругами у глаз, с узловатыми, тонкими, будто руки, шеями, они смеялись истово, всласть. По довоенной норме.
— Это мы сами придумали, — не счел нужным скрывать Васюков, — с Лешкой…
— Правда? — удивился лысый усач. — Так отошлите в газету!
— Не поместят, — авторитетно сказал веснушчатый, — вы неприличное место избрали для стержня.
— Фашистам можно, — возразил усач, — разве они люди? Зима только началась, реки еще льдом не схватились, а им невтерпеж. Лежишь, бывает, в секрете неподалеку — я сам снайпер, — только и слышишь: кха да кха… Всей дивизией кашляют. Завоеватели…
— Невыдержанный народ, — поддержал усача Карпов, — «языка» мы с Пашей брали, к землянке их подползли, ждем. Хорошая такая землянка, будто клумба. Скоро, думаю, сами в ней жить будем, выдворим гостей… Тут, кстати, как раз один и выходит.
— Разобрало его! — со смехом вставил Васюков. — Так хоть отошел бы немного. Нет, прямо на пороге устроился. Ну, мы ему даже штаны надеть не дали!
— Сигареты-то эти его, — задумчиво закончил Карпов.
— И то польза, — заметил усач, — вы, разведчики, нет-нет да трофей и притащите, а я… Убить убью, а вижу их только издали. Недавно срезал одного. Офицер… Шапка с него скатилась, а волос красивый, вьющий. У меня-то, как замечаете, прическу моль съела, хоть и не старый, — он посмотрел на орден Карпова, потрогал его даже и добавил: — Вот только наградами нас не обижают, завтра тоже в город собираюсь за таким же…
С наслаждением втягивая дым, бережно, с толком расходуя его, солдаты некоторое время помолчали.
— Им хуже, — сказал Карпов, — мы у себя. Дома стены помогают. Природа, иначе говоря. Помню, замучились мы однажды в разведке, исчесались. А Васюков скумекал. Давай, говорит, разденемся, на муравейник рубашки бросим…
— Через пяток минут ни одной не осталось! — гордо подтвердил Васюков.
Опять помолчали.
— А я фашистских захватчиков мало еще уничтожил, — признался веснушчатый, — сильно курок дергаю… Волнуюсь… Между тем у меня к ним счет особый, они мою однокурсницу Зину в неволю угнали.
— Ты так на курок жми, — посоветовал снайпер, — будто манишь кого-то пальчиком. Иди, мол, ко мне, иди… А за что же тебя домом отдыха поощрили?
Веснушчатый густо покраснел. Даже веснушек не стало видно.
