— Да так… Боевые листки выпускаю. Регулярно…
— Не переживай, — успокоил его Карпов, — наверстаешь.
Ужинать отправились уже все вместе. Каждый приглашал новичков сесть рядом с собой.
Люба подала картофельное пюре, затем принесла большой чайник кипятку.
— Я картофельное пюре как пробую, — улыбаясь, сказал Карпов, плеснув в свою тарелку горячей воды, — я его на ноготь капаю, и если капелька с ногтя не стекает, значит, пюре густое.
— А я на него дую, — захохотал Васюков, — и если пузыри не летят, значит…
Люба принесла маленькую кастрюльку. Все потянули носами.
— Да, запашок есть, — смутилась Люба, — но зато субпродукты очень богаты витаминами. Сейчас… Тарелки чистые принесу…
— Клеем пахнет, — определил Васюков, — нет, сургучом… — он на миг задумался. — Не беда, есть выход! — наклонился к уху Карпова, что-то прошептал и громко добавил: — А я тут Любе помогу… Или ты против?
Карпов пожал плечами, поднялся.
В воздухе все еще кружился снег, такой же редкий, медлительный, но стал суше, не таял, прикоснувшись к щекам, а покалывал их.
Карпов протянул руку к обындевелым прищепкам и…
…Сверкнуло бесшумное ослепительное пламя. Такое же, как тогда, на шоссе.
Карпов не успел еще глаза открыть, как в уши ворвался гомон многих голосов.
— Удалось! Вот он!..
— Алексей! Леша!.. Теперь с нами! Навсегда!..
«Как навсегда? — подумал он. — Такой долгий сон будет?»
— Извини, Леша, аппаратура еще барахлит. Мы ее на тебе первом пробуем! Ты у нас в штате уже! Как испытатель!
Его мяли тискали в объятиях. Целовали.
— Да открой ты глаза, чудак!
— Не бойтесь!
Он с трудом заставил себя открыть глаза.
Те же взволнованные, радостные лица. У пожилого по-прежнему испарина на лбу. Молодая женщина — похожая на Любу, Таня, кажется, наливала из термоса в чашку золотистый бульон.
Карпов стоял на том же месте, рядом с домом, но все вокруг удивительным образом изменилось. Вместо зимы весна. За дощатым заборчиком воспитательницы едва сдерживали краснощеких любопытных детей. Какие-то машины стояли, змеились в траве кабели.
Ощутив вдруг непривычный страх, Карпов так и напружинился весь, готовый, если понадобится…
— Не бойся, Леша, — обнимая его, повторял пожилой, — не бойся!..
— Мы свои! — сказала Таня.
— Советские! — выкрикнул еще кто-то. — Не бойтесь!
— А я и не боюсь! — отрезал он, хоть с трудом сдерживал бьющую все тело дрожь. — Только… Почему? Почему весна?
Они переглянулись.
— В том-то и дело! — вскричал пожилой. — В будущем ты, Леша! С нами! Теперь с нами будешь! А меня… Неужели не узнаешь? Васюков я!
Васюков?! Да, да… Словно отец Васюкова стоял перед Карповым. Но как же это? Но…
— Какое такое будущее? — едва выговорил он.
Тот, что называл себя Васюковым, и плакал и смеялся.
— Сам увидишь, Леша. Поживешь — оценишь. Для этого и работали…
Ко рту Карпова поднесли бульон.
— Ну-ка, глотните, — улыбалась Таня.
Он сделал один глоток, дру…
…Беззвучно лопнуло ослепительное пламя.
…Покалывая щеки, кружился снег. Зима. Война…
Карпов еще чувствовал во рту вкус бульона.
— Куриный, что ли? — подумал он вслух. Посмотрел на протянутую к обындевелым прищепкам руку, вспомнил, зачем Васюков послал его во двор. Снял несколько прищепок и вернулся в столовую.
— И хотя большинство людей, — говорила Люба, — предпочитает менее богатые витаминами, но более усвояемые… Что это ты придумал? — недоуменно посмотрела она на Алексея. — Прищепки зачем?
— А вот зачем! — воскликнул, внося чистые тарелки, Васюков. Взял одну из прищепок и ловко прищемил себе ею нос. — Фот… Деперь и жуппродукты ешть мошно!
Солдаты со смехом последовали его примеру. Даже Люба не выдержала, прыснула в ладонь.
— Ну и расфетчик! — восхищались отдыхающие. — Ну и колофа!
«Неужели это был сон? — думал Карпов. — Неужели сон?»
Он посмотрел на свою тарелку, на порцию водянистого пюре, на черный ошметок субпродукта. Пахло сургучом, клеем. А в памяти на языке жили головокружительный аромат и вкус бульона. Да, конечно же, куриный…
Он потянулся к прищепке.
— Что, Алекшей? Пез брищебки не итет? Ешь тафай! Нешего!
…С черным ящиком патефона в единственной руке в комнату вошел Сан Саныч.
— Анекдоты не надоели? Объявляю вечер отдыха!
Вскочив с коек, солдаты стали торопливо застегиваться, оправлять гимнастерки, со значением прокашливаться.
— Любовь Ивановна — оглянулся на дверь Сан Саныч. — Можно входить!
Люба вошла и стеснительно потупилась. Старшина поставил пластинку.
— «Амурские волны», — произнес он, — вальс…
— Как говорится, разрешите? — подлетел к Любе Васюков.
Они медленно закружились. Остальные отдыхающие, оживленно переговариваясь, улыбаясь, стояли в полной готовности, даже руки уже протянув. Только старшина, уставившись в черный круг пластинки, не обращал, казалось, никакого внимания на происходящее.
— Ну, хватит! — не выдержал наконец веснушчатый. — Дамы меняют кавалеров!
Но и ему удалось потанцевать с Любой совсем недолго.
— Отлипни, друг! Ишь, какой прыткий после картошки!
Еще кто-то закружил Любу в танце и еще кто-то. И снова завладел ею Васюков.
— Сан Саныч, переверни пластинку, — потребовал он, — там фокстрот есть!..
