Хотя Бенциан и не слышал, о чем толковал бригадир с жнецами, он был тем не менее уверен, что тот жалуется на него. Райнес знал — не один Бакалейник думает, что, если бы он, парторг колхоза, покрепче нажал через райком, МТС выделила бы для них еще один комбайн. Бакалейнику нужен был еще один комбайн, чтобы колхоз первым мог рапортовать и отличиться в глазах райкома, чтобы о нем, о бригадире, писали в газете, печатали его портреты. Парторг знал слабость Бакалейника — желание прославиться, и поэтому был уверен — бригадир не допустит, чтобы остались неотремонтированные лобогрейки, а если не хватит жнецов, сам впряжется в работу. Да так оно и было!
Едва небо стало заволакиваться тучами, бригадир первым принялся за скирдование. Уже за одно это Райнес готов был все простить ему — у каждого свои слабости. Но чтобы Хаим Бакалейник поддался настроениям Мейлаха, чтобы и он заговорил о жалости, этого Бенциан не ожидал.
Увидев возле скирды пшеницы, мутно проступавшей сквозь туман рассвета, Мейлаха Голендера, Бенциан подошел к нему.
— Это что за выходки? — сердито заговорил он, тыча на связанные шнурками башмаки, висевшие у Мейлаха на плече. — Сию же минуту обуйся! Знаешь, что полагается за такие штуки на фронте?
Посиневшими босыми ногами стоял Мейлах в воде и никак не мог понять, за что Бенциан на него накинулся.
— На Залменку, что ли, на бригадира, равняешься? Забываешь, что у тебя прострелена нога. На уборке как на войне — кто не бережет свое здоровье, подобен дезертиру. Как придешь домой, сразу же натри ногу спиртом. Не окажется у Исроэла спирта, приходи ко мне.
Лишь теперь Мейлах увидел, как стар и утомлен Райнес — лицо пожелтело, нос заострился, глаза запали. Только в голосе и в походке не заметно было усталости. Он шагал так, что Мейлах едва поспевал за ним. Мейлах огляделся — не идет ли кто сзади. Не хочет он, чтобы кто-нибудь подслушал. То, что Мейлах собирается сегодня высказать Бенциану, он может сказать ему лишь с глазу на глаз. Прежде всего попросит не смотреть на него как на человека, которого облагодетельствовали тем, что пустили сюда. В конце концов, так Мейлах и скажет Бенциану: он здесь такой же хозяин, как все, никто никому не давал права гнать его отсюда. Не его вина, что Бенциан не хочет его понять! Да, да, не хочет!
У Бенциана, как он ни старался оставаться спокойным и сдержанным, все же голос дрожал.
— Ты, видимо, решил никого из нас не пропустить — даже Хаима Бакалейника стал таскать по ночам на виноградник.
— Что?
— Ведь он уже говорит почти то же, что и ты... Учить нас взывать к жалости явился ты сюда?
— Дядя Бенциан!
Глядевший куда-то вдаль Бенциан не заметил вспыхнувшего лица Мейлаха, его пронзительного взгляда, не заметил, как тот от возбуждения расстегнул ворот рубахи.
— Сколько, спрашиваю, можно жить у чужих людей? — горячо заговорил Бенциан. — Почему не перебираешься к себе? Что ты хочешь нам этим доказать?
— Дядя Бенциан! — почти выкрикнул Мейлах.
— Что ты хочешь нам этим напомнить? — Бенциан протянул руку к залитой дождем дороге, по которой брели усталые жнецы. — Найди тут хоть один дом, где не было бы потерь. Неужели ты думаешь, что они все забыли?
— Но вы делаете все, чтобы забыли...
— Я? — Бенциан остановился. — Если так, будем говорить начистоту. Для тебя, я вижу, виноградник — только кладбище, а для нас он — поле боя. Если после такой войны, после таких испытаний мы можем стоять и работать на винограднике, то понимаешь, как мы сильны, как мы крепки! Навечно прошли те времена, когда носились мы по миру со своими ранами, со своей болью. Прошли времена, когда мы клянчили у мира жалость. Пришло время показать силу, и мы ее показывали в войне, показываем и теперь.
— Кто вам сказал, что я приехал учить вас вымаливать жалость? Кто вам сказал, что для меня виноградник только кладбище? Кто вам сказал...
Голос Мейлаха, точно натянутая до предела струна, срывался от внутреннего напряжения. Бенциан никогда еще не видел его таким. Зрачки так расширились, что почти не видно стало белков.
— Значит, я ошибся, — уже спокойнее проговорил Бенциан, — а раз так...
— Нет, товарищ Райнес, не так!
Бенциан взглянул на Мейлаха с таким чувством, словно всю дорогу шел и говорил с одним человеком, а под конец спохватился, что рядом шагает совсем другой человек. Впервые слышит он, чтобы Мейлах называл его «товарищ Райнес».
— Почему вы велели передать мне, чтобы я уехал отсюда? Кто вам дал право гнать меня?
— Не понимаю...
— В чем вы меня обвиняете? В том, что я не даю забыть о нашем несчастье? Мы слишком дорого заплатили, чтобы забыть о нем.
— Человек не живет одной ненавистью, товарищ Голендер. Это вы знаете?
В переходе Бенциана с ним на «вы» и в обращении «товарищ Голендер» Мейлах почувствовал возникшую между ними отчужденность, и от этого стало ему легче высказать все, что накипело.
— Но и одной лишь любовью не живет человек. В чем вы меня подозреваете? Я прошел с винтовкой почти всю Германию. Руки мои чисты. На них нет невинной крови.
— Чего же ты хочешь от нас? — Бенциан снова говорил с ним на «ты».
— Не забывать могил!