Карты и схемы сами по себе ничем не плохи, но вот приведение их в соотношение с реальностью… А уж метро… С каждым возвращением в Москву я преисполняюсь глубокой признательностью к создателям простого, логичного, удобного, прохладного метро с огромными, ослепительно чистыми станциями, полными света и воздуха…
И двери, двери! Которые открываются и закрываются автоматически! И этот добрый, нежный голос, объявляющий станции…
Да, так зачем мы уезжаем?
Должна же быть компенсация, достаточная для того, чтобы перенести все эти страдания? Что-то такое, что нельзя заменить комфортабельным просмотром альбомов по искусству на удобно продавленном родном диване. Нет, если вы едете для того, чтобы сплавляться по реке с крокодилами в дырявой детской ванночке под парусом – это другое дело. Это я даже понимаю. Чисто теоретически. Да.
Так вот.
Сидя в Люксембургском саду мы с моим веселым спутником поняли вот что: мы едем так далеко ради ощущения покоя. А он, этот самый покой, абсолютно неповторим в каждой стране. Если вам повезет погрузиться в состояние покоя на мшистом валуне у норвежского фиорда, то вы поймете, что это совсем особый покой, полностью отличный от того, который, если повезет, удастся ощутить, в тихом углу венецианской лагуны, над чашкой эспрессо с ледяной водой, в кафе без названия, на крошечной площади – старушка у окна спит в шатком кресле, кот – у нее на коленях.
Совсем другое – покой тихого вечера на подмосковной даче, где откуда-то тянет дымком и еле слышна электричка за лесом.
И совсем, совсем иное – покой, который охватывает человека, оттащившего в кружевную липовую тень два стула: один – чтобы есть, другой – чтоб положить ноги; кто вынул из сумки ноутбук или блокнот, или книгу, или кулек черешни, и застыл на долгие часы. Мечтая, читая, записывая в тетрадь праздные мысли, слушая далекую музыку, детский смех и неспешные разговоры старушек…
Это, поверьте мне, очень особенный покой.
Добравшись до Москвы, я обычно больше всего скучаю по этому вот покою, оставленному в далеком краю.
Да, а про Москву… Не знаю, это, видите ли, особый случай. Он связан с запахом свежесваренного кофе на собственной кухне. Ощущение вне конкуренции…
Вышла из машины на пустынной улочке возле леса и вдруг оглохла от тишины, наполненной сухим лиственным шорохом…
И ветер закрутил крошечный смерч на асфальте, и меня подхватило, и осыпало с ног до головы этим ничего не стоящим золотом, и выбросило, и отпустило…
А ты, Господи, рисуешь каждый год этот листопад так, как ни одному мастеру не нарисовать, и красишь каждый лист охрой, умброй и краплаком, и бросаешь под ноги так, как будто все это и правда ничего не стоит…
И дворник в ветреном золотом космосе сметает листья в кучу, и их тут же уносит из-под его задумчивой метлы, а он метет, просветленно и равнодушно, не думая ни о каком результате, и лицо у него как у Будды, случайно зашедшего в это странное пространство, и тужурка, натурально, оранжевая…
И я смотрю в небо и спрашиваю: «Ты что-то хотел сказать, Господи?» И мне навстречу от подъезда бежит ребенок в шапке с помпоном (маленький ребенок, это, наверное, второй или третий листопад в его жизни), и тащит огромный кленовый букет, и кричит мне:
– Смотри, смотри! Листья!!!
– Смотрю, – отвечаю я, – спасибо, Господи…
Иногда присмотришься повнимательнее и понимаешь кое-что из Божьего замысла. Вот я, например, понимаю, зачем я русская. Это мне для исправления кармы, точно вам говорю, простите за религиозную неразборчивость.
Если дать мне немного воли, я примусь функционировать с размеренностью маятника.
По субботам – чай с соседками, хоть трава не расти. Имбирный кекс. Из года в год.
По воскресеньям – в церковь на холмике. И лавка – справа от алтаря в четвертом ряду. С краю.
Барбекю в садике возле домика священника.
Одна и та же шляпка. Одни и те же митенки. Один и тот же магазин и грушевый (именно грушевый!) йогурт на полочке справа. И не надо переставлять йогурт. Прошу вас, не надо.
И мыло – липовое.
И башмаки – «Экко». Чудовищные, как сама идея консерватизма, и такие же удобные.
И передачи по радио – по расписанию.
И на лето – к морю, в один и тот же отель. К тому же хозяину.
– Ах, мы все не молодеем…
– И не говорите…
Всю зиму ездила на работу к первой паре. Приезжала ровно за два часа до начала пары. Садилась за один и тот же столик в кафе. Заказывала апельсиновый сок, кофе и тост с сыром.
– Попробуйте сырники! – сказала девушка-официантка месяца через полтора.
– Зачем?! – испугалась я.
– Ради разнообразия.
Я ненавижу разнообразие. Точнее – я его боюсь. Записи, к примеру, университетские веду годами в тетрадочках одного типа. Тетрадочки покупаю в одном и том же магазине неподалеку от греческой церкви в Венеции. Я делаю традицию из чего угодно. Ехала сегодня в больницу – забыла ириски. Развернулась с полдороги. Это традиция – возить ириски… Была традиция – возить Дениске машинки… Была традиция – возить желтые розы пожилой коллеге…
Вероятно, дело в том, что я – трус. Да, а причем тут Россия, спросите вы? Впрочем, вы не спросите.
На даче ссорятся старушки.
