3. Это была не кастрюля. Это был старый аквариум, который я вытащила с антресолей для устройства в нем хомячьего жилища.
4. Про «блеск материального мира». Хомяка нам продали в полулитровом картонном стакане из-под кока-колы. Больше его не в чем было нести.
В конце скажу, что я очень верю в психологию. Наверное, даже в тесты я верю. Но не очень…
Детская месса.
В принципе, ходить на мессу надо с серьезными намерениями, и я, как добрый католик, хожу на сумму в Кафедрал. Но иногда меня заносит в св. Людовика на детскую мессу.
И там я плачу.
Как бы вам объяснить почему…
Прекрасный отец Фернандо читает Евангелие.
В сегодняшнем чтении Христос обличает фарисеев.
Первые несколько скамеек заняты малолетними католиками. Католики, склонив головенки, внимают Писанию.
Вообще вся эта история про фарисеев – трудная штука.
В голове моей бродят воспоминания об Иосифе Флавии, Божественном предопределении, суровых саддукеях и милосердных фарисеях и каких-то совсем уж туманных символических фикциях.
Аудитория отца Фернандо Божьей милостью лишена этих ненужных воспоминаний.
– Про что было сегодняшнее чтение? – спрашивает Падре.
– Про то, как Иисус ругал фарисеев, – отвечает аудитория из первых рядов.
– Как вы думаете, Христос любит фарисеев?
– Любит, – убежденно отвечает аудитория. Вообще в голову этой аудитории как-то сразу заносят эту очень хорошую мысль. Я имею в виду, про то, что Бог любит всех.
– Вот таких противных фарисеев – и любит?! – «изумляется» отец Фернандо. – Они так плохо себя ведут, а Он их все равно любит? Это значит, вести себя можно как угодно?
Вопрос, конечно, слегка иезуитский.
Аудитория принимается ерзать на попах.
Большая часть собравшихся хотела бы полагать, что «все равно любит», но врожденное понятие о добре и зле не дает принять этого успокоительного решения.
– Любит! – вопит кто-то.
– Неизвестно, – звучит чей-то голос с соседней лавки.
Мальчик лет пяти с чубчиком требует микрофон и произносит твердо и уверенно: «Я думаю, примерно пятьдесят на пятьдесят!»
Падре из последних сил сохраняет серьезную мину.
Родители откровенно ржут.
Месса продолжается.
– Помолимся о том, чтобы моей бабушке хорошо сделали операцию, – говорит пупс с бантами.
– Услышь нас, Господи, – вторит весь храм.
– Помолимся, чтобы не болела моя кошка!
– Услышь нас…
Все сокрушительно серьезны, и просьба о кошачьем исцелении поднимается в небеса, к Создателю всего видимого и невидимого.
Мне нравится думать, что и Господу нашему эти детские мессы доставляют такое же удовольствие.
Мне кажется, это вполне может быть.
Любите ли вы библиотеки?
Конечно, вы правы. Скачать можно практически всё. За редким, но невероятно ценным исключением.
По сравнению с чумой в окружающем мире, библиотечная чумка выглядит умиротворяюще.
Тихий снег за широкими окнами.
Тихий бронзовый папа Войтыла во дворе читает всю ту же книгу, покрываясь снегом, глубоким и чистым как сон младенца.
– Простите, можно задать вам вопрос?
Голос тихий, как снег, и интеллигентный как полное собрание всех сочинений. Девушка за конторкой Американского центра любезна до дрожи. Шелест страниц. Шелест клавиш.
– Как вы знаете, наконец-то настал год Диккенса.
Я не оборачиваюсь.
У меня сейчас трудный период. Я ужинаю снотворным и завтракаю пустырником. Что мне Диккенс…
– И что вы хотели бы узнать в этой связи?
– Как это – что? Как вы намерены провести этот год?
– В каком плане?
– Как то есть – в каком плане? Год Диккенса! Все должно быть брошено на алтарь!
– Простите, я пришла на беседу с носителем языка.
– Великолепно, садитесь, через 10 минут он начнет.
– Нет, простите. Я волнуюсь.
– Не нужно волноваться!
– Я очень плохо говорю по-английски, он будет на меня обижен.
– Нет, что вы, он знает, что не все безупречно владеют, он к этому готов.
– Вы не понимаете, я отвратительно говорю по-английски. Скажите, как мне ему сказать: «Можно войти?»
– Вы уже вошли!
– Да, правда. А тогда как мне сказать: «Можно мне уйти, мне неинтересно и неприятно вас слушать?»
– Девушка, скажите, что мне здесь прочесть, чтобы выучить английский?
Тут уж я оборачиваюсь. Плевать, что пустырник.
Мужчина, лет сорока пяти, очки, прикрепленные к голове с помощью симпатичной бельевой резиночки, пиджак, галстук, валенки.
Библиотека. Стеллажи, полки…
Мужчина озирается.
Взгляд такой… пытливый.
Сейчас, думаю, начнется. Ну что б вы ответили? Что тут можно ответить?
– Вам вот туда, за колонночкой, направо, – не задумываясь щебечет девушка, – там на верхней полочке словари. Начинайте с буквы А.
Мужчина удовлетворенно идет за колонночку.
Господи, как РЕДКО мне хватает времени на библиотеку…
А ведь настолько эффективнее пустырника…
Утро. Нежное, как само дыхание весны, и трогательное, как слеза младенца.
В общем, чтоб ему пусто было, половина седьмого.
Московский дворик.
Нет, выключите воображение. Никаких грачей, куполов и видов на Новодевичьи монастыри. Рублевка, панельный дом о двенадцати подъездов, выезд из двора один. В конце дома.
В начале дома – тупик. Овальная площадка, наглухо забитая запаркованными машинами.
