Повинная голова полностью

– Сначала мы устроили марш к Музею человека в Париже, голые, вымазавшись дерьмом с головы до ног. Это должно было символизировать дикость и варварство ядерной эпохи. Акция вызвала любопытство, не более того. Потом мы писали петиции, устраивали разные митинги и демонстрации, но встретили в обществе полнейшее равнодушие. Оказалось, что всем насрать. Мы начали ощущать себя какими-то придурками, представителями вымирающего вида среди новой популяции, с которой у нас нет ничего общего. Но я не сдался. Узнав, что на Муруроа собираются взрывать ядерную бомбу, я все бросил и примчался сюда. Запад украл у таитян всех деревянных идолов, и когда здешние люди меня увидели – голого, раскрашенного в красный, желтый и синий цвет… они приняли меня за ожившего тики. Я не разубеждал их. Что ты хочешь, им же необходима вера! Материализм провалился с треском.

Постепенно, сам не зная, как это получилось, Ле Гофф начал исцелять недужных наложением рук. Он брался лечить всех, кроме прокаженных, к которым боялся прикасаться. Остальное сделала молва. Борец за мир поддался расслабляющему влиянию земного рая, как и множество других попаа. Теперь, говорил он, ему плевать с высокой колокольни на экологию, окружающую среду и ядерные испытания, они интересуют его как прошлогодний снег. Он по-прежнему разрисовывал лицо, но лишь затем, чтобы поддержать репутацию живого тики.

В первое время, когда у него еще были принципы, он отбивался изо всех сил от славы целителя, которая родилась исключительно благодаря размалеванной физиономии, будившей в полинезийской душе фетишистские грезы. Кон, со своей стороны, не мог не признать, что с такой устрашающей рожей запросто можно сойти за какое-нибудь божество, управляющее судьбой человека. У Ле Гоффа не было ни гроша, ласковый размягчающий климат довольно быстро подточил в нем последние нравственные устои, чудом уцелевшие после стольких разочарований, и он пал окончательно. Поначалу он трогал животы вахинэ, которые молили исцелить их от бесплодия; затем, если попадалась хорошенькая, стал трогать и все остальное. Чем больше он распоясывался, тем искреннее принимал себя всерьез. Он приходил в ярость, когда местные рыбаки отправлялись в море, не принеся ему даров, и пытался прибить Барона, обвиняя его в бесчестной конкуренции. Но за Барона стеной стояли “Транстропики”, потому что тот имел представительный вид, авторитет, обаяние таинственности и, главное, безукоризненно исполнял обязанности живого идола, чего никак нельзя было сказать о Рене. Поэтому ему предложили сидеть тихо. Бизьен сурово напомнил во время совещания: “Не станем же мы повторять ошибки прошлого и возобновлять кровавые столкновения, причинившие столько бед во время религиозных войн!” Поклонникам обоих идолов оставалось лишь уважать верования друг друга. Рене Ле Гофф, несмотря ни на что, состоял под защитой своего рода Нантского эдикта[28]: ему дозволили продолжать свою деятельность, но при условии, что он не станет больше бросаться с кулаками на Барона и скандалить перед обрядовой хижиной. В данный момент он пребывал без средств к существованию.

– Привет, Рене, – сказал Кон. – Что новенького?

– Привет, Чинги! Похоже, я опять подцепил триппер.

– Это все климат, – тактично отреагировал Кон.

Рене вздохнул. Со своими длинными волосами и золотистой бородой он был похож на одного астролога из Латинского квартала, которого Кон когда-то знал.

– Надо бы сделать укол пенициллина, но встает моральная проблема. Ведь, по идее, я должен исцелять себя сам – наложением рук. Если люди узнают, что я пошел к врачу…

– Обратись к отцу Тамилу. Он неплохой парень, никому не скажет. К тому же ни один монах не станет подрывать устои веры.

– Да, но мне как-то неловко просить помощи у служителя другого культа.

Кон нисколько не верил Рене и, конечно, не принимал за чистую монету его истории про крестовый поход против ядерного оружия. А красно-сине-желтая раскраска, вполне возможно, имела целью скрыть лицо, хорошо известное Интерполу.

– Я просто прозябаю, – объявил Рене. – Таитяне – симпатяги, но нет в них настоящей веры, одни суеверия. Да и на западные святыни спрос все меньше и меньше. Мне необходимо упрочить свое положение. Хватит жить под открытым небом и ходить с голым задом. Я хочу, чтоб мне построили храм.

Кон захохотал.

– Что тут смешного? Каждому человеку нужен тыл. Когда они перестанут в меня верить, у меня останется хотя бы храм. Я верю в недвижимость.

Ребенок заплакал, и Таймаха с гордостью на него посмотрела:

– Гляди, Кон, правда, красавец? И уже становится на тебя похож. У моей сестры сын от экипажа английской яхты, но он не такой красивый.

– Ты уверена, что спала со мной? – спросил Кон.

Он тронул младенца за носик, тот засмеялся и задергал ножками.

– Видишь, узнаёт, – сказала Таймаха.