Повинная голова полностью

Кон примеривался уже около получаса, ища наилучший угол атаки; круп Меевы был красив под любым углом, но для полноты счастья требовалось охватить глазом и красоту пейзажа – все это растительное буйство, где разгулявшиеся краски яростно бросались друг на друга и исступленно спаривались, а вокруг громоздились необозримые массы зелени всех оттенков, разделенные охряной лентой тропы, поднимавшейся к проезжей дороге среди кокосовых пальм. Меева стояла на четвереньках в отрешенно-мечтательной позе вахинэ Отахи, которую Гоген изобразил именно в этом положении на желто-бело-голубом фоне, но Кон был не какой-нибудь подражатель, чтобы делать копии. Он попросил Мееву еще чуть-чуть опустить голову и спину, чтобы ее бедра, царственно выделяясь на лазурном фоне, позволяли глазу одновременно наслаждаться небом, водопадом, Океаном за скалами и многоцветием растений на склоне Орохены. Ему хотелось к тому же, чтобы далекий парусник, двигавшийся к полуострову Тайарапу, успел оказаться поближе и выглядел бы белокрылой бабочкой, севшей на эту восхитительную попу. Только бы продержаться с открытыми глазами до конца – это будет величайший шедевр его жизни.

– Погоди-погоди! Обопрись на локти… так… Чуть-чуть ко мне…

Меева с готовностью повиновалась, она знала, как и все жители Таити, что Гоген был необычайно требователен к своим натурщицам в минуты вдохновения, и всячески старалась удовлетворить художественные запросы Кона.

– Не шевелись!

Он расстелил на земле штаны, чтобы камни не кололи колени, и решительно приступил к делу широкими, уверенными движениями. Работая, он одновременно насчитал не менее десятка белых водопадов на склоне горы, чуть выше полосы эвкалиптов, мапе[26] и цезальпиний; прямо над телом Меевы, которое он крепко обхватил руками, папоротники распускались неподвижным зеленым фейерверком, застывшим в миг взлета, и тысячи орхидей обвивались вокруг монументального ствола пуараты с потемневшей от времени корой, а он возвышался над их невинными головками, словно монарх-покровитель, – дереву было не меньше двухсот лет. Оголенная вершина горы являла взору черно-серую стену вулканической эпохи. Кон, чье дыхание участилось в разгаре творческого труда, а движения становились все стремительнее, чувствовал, однако, что в его картине чего-то не хватает: сюда так и просились две лошади, голубая и розовая, вдалеке под водопадом, как на полотнах мэтра. К счастью, этот пробел неожиданно оказался восполнен: на спускавшейся к пляжу тропе появились три таитянки в ярких парео – оранжевом, голубом и бледно-желтом с белыми цветами. Это было как нельзя кстати. Кон попытался продлить миг вдохновения, но пейзаж уже начинал плыть, и художник на миг замер, ибо счастье изначально таит в себе свой конец, а Кон кончать не хотел. Он дружески помахал рукой девушкам:

– Иа ора на! Привет!

– Иа ора на!

Они с удовольствием смотрели на Кона, погруженного в творчество.

– Маитаи? Все хорошо?

– Маитаи, – заверил их Кон, набирая темп.

Таитянки продолжали свой путь с прекрасными безмятежными улыбками, а за ними летели по ветру их черные распущенные волосы.

– За мной!

Этот боевой клич был обращен к Мееве, которая прекрасно его знала и мгновенно устремилась навстречу Кону с таким рвением, что Кону пришлось согнуться пополам и крепко держать ее, чтобы не вылететь из седла. Внизу Океан с ревом бросался на черные базальтовые утесы, словно сердясь на сей раз, что он не человек.

Потом они некоторое время лежали рядом и нежно смотрели друг другу в глаза, как все те, кому больше нечего отдать. Он склонил голову ей на грудь – на тот единственный берег, где чувствовал себя недосягаемым для далеких бурь.

– Как ты думаешь, это самая большая моя удача?

– Не знаю. У тебя всегда получается великолепно.

Это было приятно, Кон ценил учтивость.

Сам он отдавал бесспорное первенство их объятиям в долине Фаутана. Он считал это высшим своим достижением, о чем Меева и не подозревала: она позировала Кону во всех уголках Таити. Но радость, которую она подарила ему в долине Фаутана, была, пожалуй, одним из прекраснейших моментов его жизни. В том месте гора с четко очерченными уступами, где зелень всех оттенков перемежалась медью и бронзой, была рассечена надвое величественным водопадом. Внизу, в долине, водопад заканчивался широким спокойным устьем, на берегах мирно паслись лошади. Склонившись над Коном, Меева отделывала губами и языком каждую деталь творения, пока пейзаж наконец не закачался. Потом он вспыхнул, окрасился пурпуром и раскололся, и Кону пришлось закрыть глаза. Ничего не поделаешь, счастье требует закрытых глаз.