Повинная голова полностью

Не прошло и получаса, как дочь Вириаму, смеясь, вышла из фарэ, чтобы сообщить односельчанам радостную весть: ее отец умер, он отправился к своим предкам маори на небесный атолл, откуда лишь несколько капель счастья упало когда-то на землю вместе с дождем.

Кон рванул с места.

– Ты дурачишь меня, – сказала Меева.

– Да нет, ты же видишь! Я заправился.

– Ну да, конечно, так я и поверила!

Кон не настаивал. Эта девушка жила в счастливом неведении гигантских шагов, сделанных цивилизованным миром ради того, чтобы претворить в жизнь завет Мао: “Преобразовать духовную энергию в физическую силу”.

Они заночевали перед памятником королю Помаре Пятому, в глухом туннеле из черных кофейных деревьев, под сплетением ветвей пурау[39], служивших поясом “бесконечному богу”. Кон питал слабость к королю Помаре, окончившему свои дни в беззаботном пьянстве. Рядом с его могилой стоял протестантский храм. Возможно, из-за этого туземцы считали всю территорию вокруг зараженной проказой: кто сюда ступит, непременно подхватит страшную болезнь. Крышу королевской гробницы венчала урна в форме бутылки рома – знак высочайшего почтения к монарху. У Гогена было рекомендательное письмо к Помаре Пятому, но, увы, его величество скончался от цирроза печени. Гоген успел лишь отклонить честь расписать зал прощания, где усопший король Таити лежал в мундире французского адмирала. Гоген написал своему другу Монфреду:

Мне бы не позволили изобразить над катафалком Библию и бутылку рома, хотя одно напрямую объясняет другое. Поэтому я сказал: спасибо, нет. Видишь, я еще не разучился быть вежливым.

Они вернулись в Папеэте около десяти утра. Кон завез Мееву к подруге – поведать о недолгой великой любви, пережитой на пляже с юным танэ, ни имени, ни лица которого она не помнила, – а сам отправился выпить кофе в “Микки”. Он сидел за столиком, критически глядя на статую Гогена – безликое официальное творение парижского скульптора, которое в данный момент водружали на пьедестал, – как вдруг увидел молодого Ивао, больше известного как Йо-Йо, бегущего со всех ног к зданию пожарной охраны. Однако, вместо того чтобы войти туда, он остановился посреди площади, ошалело вращая глазами, словно у него внезапно отшибло память и он забыл, где находится.

В жилах девятнадцатилетнего таитянина Йо-Йо текла французская, греческая, исландская и шведская кровь. Вообще из викингов выходили, как правило, отличные маори, весьма одаренные по части мореплавания. А вот примесь китайской крови удручала Кона: из-за нее у местных девушек появлялись узкие запястья и щиколотки, тонкая талия и изящная шея, которым он решительно предпочитал грубоватые архаичные формы.

Большинство старинных таитянских семей носили англосаксонские фамилии, а Йо-Йо Вильямс являлся прямым потомком того самого капитана, что высадился на Таити в XVIII веке с легким гриппом и вызвал эпидемию, унесшую за несколько недель треть населения острова. С тех пор Вильямсы представляли население Полинезии во всех французских политических ассамблеях.

– Что стряслось?

Вильямс перевел испуганные глаза на Кона:

– Пожарники! Пожарники!

– Что-то горит? Где?

– Датчанка, ну, вы знаете, манекенщица из Парижа… Нельзя бросить ее так…[40]

– Господи! Да объясни же, в конце концов!

Он схватил Йо-Йо за шиворот и хорошенько тряхнул. К бедняге вернулся, хотя и не полностью, дар речи. Конечно, такое происходило на Таити и раньше, но тут случай был особенно тяжелый. И девушка-то славная, даже по-своему трогательная, тщедушная, правда, – красивая гладильная доска для кутюрье-педерастов. Кон расстроился.

– Быстрей! Надо срочно вызвать пожарных! – лепетал Йо-Йо Вильямс. – Нельзя ее так оставлять! Это позор!

– Беги лучше за ветеринаром, а я поеду к ней. И никому ничего не говори, тут надо действовать аккуратно. А то малышка потом не сможет в городе показаться. Люди засмеют.

Фарэ, которое Вильямсы сдавали датчанке, находилось над деревней Фааа, посреди банановой плантации. Кон вскочил на мотоцикл и помчался вверх по склону холма, а Йо-Йо бросился на поиски доктора Моро. Кон корил себя: если бы он в свое время дал себе труд переспать с ней, катастрофы можно было бы избежать. Но не может же он заниматься благотворительностью, к тому же бдительная Меева никогда не забывала с утра его разрядить, так что, за исключением редчайших случаев, когда попадался художественный объект, будивший в нем истинное вдохновение, он не позволял себе растрачивать творческие силы попусту.