Он зарядил револьвер и сунул его в карман. Он настолько от этого отвык, что чувствовал себя чуть ли не американским гангстером. Это было все равно что послать полковника генерального штаба в штыковую атаку. Либо дело и вправду превосходило по важности и срочности все остальное, либо в Москве кто-то спятил.
Человек, которого звали не Виктор Туркасси, был по национальности грузин, имел борцовский торс, густые черные брови, казавшиеся еще гуще и чернее из-за огромной лысины, по обе стороны которой две длинные пряди волос были тщательно зачесаны за уши. Большой нос над короткими усами и глаза цвета спинки майского жука. Ему часто говорили, что он похож на Кагановича, сподвижника Сталина.
Он вышел из гостиницы, сел в “фольксваген” и поехал в Пунаауиа. Оставил машину в километре от фарэ художника и пошел дальше пешком.
Он обогнул дом и осторожно приблизился к двери. В его подготовке был один пробел, более чем существенный для такого рода миссии, – он не знал, как выглядит человек, которого надлежит убить. Он решил войти, как бы намереваясь купить картину, убедиться, что перед ним именно тот, кто надо, и тогда уже действовать. Если там окажутся посторонние, то, учитывая срочность задания и то обстоятельство, что он не может себе позволить оставлять свидетелей, церемониться он не станет. Лагуна рядом, в тридцати метрах, и скоро стемнеет.
Дверь была не заперта, он услышал в доме какой-то шорох. У него не было причин прятаться: он уверенно вошел и закрыл за собой дверь. Он очутился в мастерской, почти совсем пустой, только в углу стояло несколько картин. В глубине висела занавеска из бамбука и ракушек. Он подошел к ней и хотел отодвинуть.
Когда он увидел торчавший оттуда ствол револьвера, у него не сработал профессиональный рефлекс. Точнее, сработал рефлекс пятнадцатилетней давности, когда от него требовалось не размышлять, а действовать. К нему словно вернулась молодость и с ней все ошибки и опрометчивость новичка. Он отпрыгнул в сторону, выхватил оружие и выстрелил – одновременно с человеком за занавеской.
Тот, кто не был Виктором Туркасси, получил пулю в правый бок. В ту же секунду он услышал крик и стук упавшего тела. Он отдернул занавеску.
На полу, раскорячившись, прислонившись спиной к стене, сидел китаец, толстый, лоснящийся, в дорогой одежде, обхватив обеими руками живот, словно ребенка. Он плакал, и человек, который был не Виктором Туркасси, понял, что перед ним дилетант. А заодно понял, что у него самого задеты печень и почка и его грузинского здоровья, считающегося самым крепким в мире, хватит в лучшем случае на четверть часа. А минут через двадцать – двадцать пять он умрет.
Китаец продолжал плакать. Рядом с ним на полу валялись револьвер, электробритва и зубная щетка. Комнату окутывали сумерки, снаружи доносились мирные звуки вечного лета.
Грузин все еще стоял. Но не за счет своего богатырского здоровья, а исключительно за счет воли. Он поймал себя на том, что думает о жене и сыне, оставшихся в Москве, и тут же сказал себе, что при его профессии лучше было не иметь ни жены, ни сына. “Звезда-звезда”. Надо срочно, любой ценой избавиться от своего тела, прежде чем умереть. Он шагнул к двери, решив добраться до лагуны, но едва не потерял сознание и рухнул в плетеное кресло рядом с китайцем. Потом увидел бритву и зубную щетку и поддел их ногой.
– Что там в них? – спросил он по-английски.
Чонг Фат посмотрел на него с нежным упреком. Нежность относилась к самому себе, упрек – к противнику.
– Американец? – выдохнул он. – Но тогда… почему? Я работаю… на американцев… я тоже… за свободный мир… За что вы меня убили? Кто… кто вы?
– ЦРУ.
– Почему меня не предупредили? Агент ЦРУ здесь – это…
Человек, который не был Виктором Туркасси, сам удивился своей непроизвольной реакции: за несколько минут до смерти он жадно следил за губами китайца, стремясь узнать имя агента ЦРУ на Таити. Но Чонг Фата начало рвать.
– Господи, – прошептал он, – мне плохо… Я умираю… Зачем вы меня убили? Я работаю на вас, на ЦРУ. Почему…
– Вы первым выстрелили…
– Я думал, вас послали китайцы, – пролепетал он. – Они преследовали меня… Я увидел револьвер… Испугался…
Человек, который уже почти не был Николаем Васильевичем Орджоникидзе, сидел в кресле очень прямо, откинув голову назад и теряя кровь. Он видел перед собой толстого китайца, двадцать толстых китайцев, и все они описывали в воздухе плавные круги. Но, слава богу, он хоть не видел больше лиц жены и сына. Лучше уж так, чтобы перед смертью понапрасну не отвлекаться.
Он указал на электробритву:
– Микрофильм?
– Нет! Там ничего нет! – простонал Чонг Фат. – Нас обманули… Я все осмотрел… Ничего! Вещи… из магазина… “Вестингауз”… Езус-Мария!
Полковник Николай Васильевич Орджоникидзе стиснул подлокотники кресла и закрыл глаза.
– Зря! – крикнул Чонг Фат. – Все зря! Вы убили меня зря, ни за что ни про что!
