Нет. Не зря. Виноградники и кавказские девушки его юности встали у него перед глазами. Ради них. Он услышал шаги и открыл глаза. Бамбуковая занавеска шевельнулась, и над ним склонилась какая-то белая фигура. Он сделал усилие, чтобы умереть, пока еще не поздно. Ему случалось видеть, как люди с последним вздохом выдают всех.
Борясь с остатками жизни в себе, он резко встал в надежде, что это последнее резкое движение его прикончит.
Человек, которого звали не Тамил, смотрел на едва державшегося на ногах незнакомца с лицом турка и фигурой борца. Он обхватил его за плечи, заставил снова сесть, быстро произвел осмотр. Пуля в печени.
Затем он наклонился к умирающему будде, который стонал на полу, держась за живот.
– Вы болван, Чонг Фат. Я же велел вам сидеть тихо.
“Лучшая кантонская кухня” на глазах уходила в небытие. Китаец устремил на Тамила глаза, расширившиеся от боли и страха до такой степени, что перестали быть раскосыми. За окнами Океан с яростным грохотом кидался на риф.
– Китайцы… заставили меня… работать на них, – пролепетал он. – Родственники… одиннадцать человек… заложники в Кантоне… Но я работал… на американцев… по убеждению… чтобы искупить… Против… красных китайцев…
– А на нас? – спросил Тамил. – Из патриотизма?
На лице китайца появилась умильно-мечтательная улыбка.
– Я… француз… я был поваром… Тихоокеанский батальон… Бир-Хакейм[46]… “Сражающаяся Франция”[47]… де Голль… патриот… крест “За боевые заслуги”…
Монах-контрразведчик почувствовал спазм в горле: единственный в мире китаец, говоривший с неподражаемым акцентом корсиканских жандармов, вот-вот должен был присоединиться на небесах к своим предкам-галлам.
– Но все это не объясняет, зачем вы работали еще и на русских, – мягко сказал он.
Чонг Фат из последних сил выдавливал из себя слова оправдания:
– Они… знали, что я… работаю на китайцев… угрожали… сообщить… американцам… Шантаж…
Агент четырех держав пробормотал что-то еще, но получилось одно бульканье, а в глазах уже начинало застывать безграничное удивление, и тот, кого звали не Тамил, узнал в нем выражение глаз целого поколения. Сзади послышался шорох, он обернулся: второй болван с нетерпением ждал смерти первого.
– У вас есть еще какие-то планы? – спросил француз холодно.
Бывали минуты, такие, например, как эта, когда его охватывала бешеная ненависть к своей эпохе и к тем, кто ее такой сделал, – к самому себе в первую очередь.
Человек, который не был Виктором Туркасси, ощутил прилив сил – последняя попытка самозащиты сердца, которое вот-вот разорвется.
– Я офицер советских спецслужб.
– Очень приятно. – Кипя от ярости, француз указал на кресло. – Садитесь. Сигарету? Что вам предложить выпить? Виски, водку?
– Франция и Советский Союз…
– Понимаю.
– Наши народы… Вам нет никакой выгоды в том, чтобы полиция… обнаружила меня здесь. Во имя дружественных отношений…
– Между нашими двумя странами, так-так…
Великан прислонился к стене:
– Ликвидируйте… мое тело…
– Ладно, но при условии, что вы скажете свое настоящее имя, – быстро ответил француз. Он просто не мог упустить такой случай. – Вы слышите меня? Мы ведь все равно узнаем, но вы сэкономите нам несколько недель… Скажите свое настоящее имя, и обещаю бросить вас в море, как только вы умрете… или даже раньше, если хотите. Идет?
Человек, которого звали не Виктор Туркасси, опустил голову. Он напоминал быка, готового упасть на колени.
– О’кей, – сказал он наконец.
Потом поднял глаза.
– Виктор Туркасси, – выдохнул он и упал на руки человеку, которого звали не Тамил.
Кон греб с неутомимостью викинга, соперничая в скорости с полинезийскими вождями, и пирога перелетала с волны на волну с такой легкостью, что ему казалось, будто Справедливость, Достоинство и Права человека гребут вместе с ним, хотя подвесной мотор тоже, бесспорно, облегчал дело. Мысль, что враг коварно проник в его утробу и, не засунь он отважно палец в недра организма, иллюзия безопасности не развеялась бы до сих пор, приводила Кона в неистовство, которое его брат Океан полностью разделял. Кон оставил на полуострове заплаканную Мееву, тщетно вопрошавшую, какой тупапау, какой злой дух вселился в ее
