Потом Дворецкий спросил, как мне понравилось «Лебединое озеро».
– Отстой, – сказал я.
– Возможно, молодой господин Картер, вы поясните свою оценку более развернуто.
– Полный отстой, – сказал я.
– Должен ли я заключить, что искусство балета не находит отклика в вашем сердце?
– Полнейший отстой, – сказал я.
– Ни в уме, ни в сердце, – сказал он.
В последнюю пятницу сентября подул прохладный и сухой ветер – верная примета, что лето, пожалуй, все-таки закончилось. В такие дни замечаешь, что некоторые деревья перекрасились в желтое и красное, и ветер кое-где уже срывает листья, и на верандах появляются горшки с желтыми и оранжевыми хризантемами, и кажется, что от прошлого лета тебя отделяет уже миллиард веков, а до следующих летних каникул ждать еще миллиард веков – потому что так все и есть, самый настоящий миллиард.
Вот в такой день перед началом уроков меня отыскал Кребс и попросил задержаться на пару слов. Он и вся команда восьмого класса по кроссу шли в раздевалку, потому что перенесли пробежки на утро, чтобы освободить дневное время для крикета.
– Давай после тренировки останемся на стадионе и еще немного поработаем над отбиванием, идет? – спросил он.
Вы же помните, Карсон Кребс – восьмиклассник. С обыкновенными шестиклассниками он никогда не разговаривает. И даже с шестиклассником, которого взяли в команду восьмого класса по специальному приглашению, разговаривает очень редко.
– Конечно, – сказал я.
– Поставим за калиткой сетку[21] и будем отбивать по очереди.
– Хорошая идея, – сказал я.
– Совсем немножко позанимаемся, – сказал он.
– Идет, – сказал я.
– И на последнем школьном автобусе вернемся домой, – сказал он.
– Идет.
Позанимались что надо. Задержались после тренировки, и сначала я подавал, а Кребс отбивал мяч за мячом, мяч за мячом, мяч за мячом. Пару раз мои мячи пролетали близко от калитки, а один раз я вроде бы даже задел столбик – но перекладины не свалились.
А один раз…
– Это был гугли? – спросил Кребс.
Я кивнул.
– Неплохо. А ну-ка повтори.
Но у меня так больше ни разу и не получилось.
Потом Кребс подавал, а я отбивал почти все мячи.
Три раза он попал в калитку – два раза потому, что запулил гугли. А два отбитых мной мяча поймал на лету. Настоящий мастер.
Подошли Саймон Сингх, и Майкл Челл, и Стив Ян, но Кребс сказал им, что мы тренируемся вдвоем, и они сказали: «А, ну ладно». И мы тренировались чуть ли не до последнего автобуса, сняли сетку, собрали крикетные мячи и отнесли все в спортзал, и Кребс сказал: – По мячу ты бьешь очень неплохо.
– Куда мне до тебя, – сказал я.
– Послушай-ка, Джонс, – сказал он. – Все уладится.
– В смысле – с крикетом?
– И с крикетом тоже.
Я посмотрел на него.
Он открыл дверь кабинета Крозоски, затащил внутрь сумку с крикетными мячами. Я вошел вслед за ним, положил на сумку биты. Кребс водрузил наверх свернутую сетку.
– Крозоска дал тебе ключ? – спросил я.
– У нас нет ассистента по инвентарю, так что инвентарем заведую я. И на кроссе, и в крикете.
Мы вышли в коридор. Кребс запер дверь кабинета, надел рюкзак.
– Когда мне было года на два меньше, чем тебе сейчас, моя мать ушла от отца. Я никак не мог понять, как так получилось. Даже не знал, обижаться мне, грустить или еще что. А мой папа, казалось, тоже ушел куда-то – его стало не узнать. Раньше был блестящим спортсменом. В основном играл в крикет, но и в английский футбол тоже, бегал кросс. В Нью-Дели – мы там прожили два года – тренировал нашу школьную крикетную команду. А когда мама ушла, засел в четырех стенах – сидел в своей спальне, а иногда пытался готовить, и у него вечно все подгорало, – Кребс пожал плечами. – Он до сих пор в основном сидит дома.
– Ну а у вас уладилось?
Он снова пожал плечами.
– Теперь готовлю я. Живем более-менее нормально. А теперь за моего папу взялся Тренер.
Мы направились к последним автобусам. Их моторы рокотали на площадке перед школой. Ветер усилился – порывистый, даже холодный, и я поежился, потому что на тренировке здорово вспотел.
– Завтра увидимся, – сказал Кребс. – И вот еще что, Джонс…
– Чего?
– Не позволяй сшибать перекладины. Идет? Не позволяй – и всё.
И я вдруг почувствовал, что не могу отпустить его просто так. Мне показалось, что в его словах про перекладины есть какой-то очень важный смысл – что-то, благодаря чему все может перемениться. Настолько важный, что мне показалось, что я сейчас разревусь.
Настолько важный, что Кребса надо выслушать очень внимательно.
– А как этого не позволить? – спросил я.
Кребс засмеялся.
– Ну, знаешь, Тренер бы сказал: «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы».
И побежал к автобусу, идущему в северную часть города, – тот уже отъезжал, но притормозил, открыл двери. Кребс помахал мне рукой и уехал.
Автобус, идущий в восточную часть, дожидался, и я в него сел.
И всю дорогу домой ломал голову: как же мне уберечь перекладины?
