«Шутером» называют мяч, который после подачи и отскока от грунта летит намного ниже, чем ожидал бетсмен. В таких случаях срабатывает фактор неожиданности и перекладины частенько удается сбить.
Дворецкий меня уже поджидал – как будто знал, что я приеду последним автобусом. Стоял у ворот, с Недом на поводке.
– Что, прямо сразу идем? – спросил я. – Я только что вернулся.
– И Нед сознает это со всей остротой, как вы можете догадаться по его скрещенным лапам.
– Разве они скрещенные?
– Будь его лапы чуть подлиннее, он бы их скрещивал. – Дворецкий передал мне поводок. – Желаете ли вы, чтобы я составил вам компанию?
Я пожал плечами.
– В вашей стране не самый высокий уровень культуры, молодой господин Картер. Вы принесете отечеству большую пользу, если постараетесь не подавать дурной пример.
– Мне надо бы сначала поздороваться с мамой.
– Ваша матушка пошла по делам в церковь Святого Михаила.
Я уставился на него.
– Она никогда не ходит в церковь Святого Михаила.
– В таком случае сегодняшний день – исключение из правил. Пойдемте.
И мы пошли вокруг квартала, и Нед рвался с поводка, волоча нас за собой, потому что ему было невтерпеж. По всей видимости.
Пока я ехал на автобусе, окончательно похолодало, и теперь ветер срывал пачками первые желтые листья и прижимал Неду уши к голове. Нед, щурясь на ветру, трусил себе дальше.
– Итак, у вас была дополнительная тренировка? – спросил Дворецкий.
– У меня и Карсона Кребса.
– Достойный юноша. Даже недолгий срок жизни в Индии сделает из американца джентльмена.
– Ну уж наверное, – сказал я. Мы прошли мимо азалий Кечумов – почти все лепестки уже осыпались. Рододендроны Бриггсов, падуб Роккаслов, петунии Кертджи тоже почти отцвели. У ворот Билли Кольта мы остановились, потому что остановка потребовалась Неду. – Стоп, а откуда вы знаете про дополнительную тренировку? – спросил я.
– Я соотечественник сэра Артура Конан Дойла, – сказал Дворецкий. – Дедукция.
– Да какая там дедукция, – сказал я. – Вы просто знали.
Дворецкий – в кои-то веки – промолчал.
– Вы поговорили с Кребсом.
Ни звука.
– Это вы ему сказали, чтобы он потолковал со мной после уроков. Сказали, чтобы он организовал тренировку и тогда… Для чего? Чтобы он мог со мной поговорить? Про моего отца? Вы ему про моего отца рассказали? Как вы вообще узнали?
– Это обвинения, молодой господин Картер?
– Дедукция. И обвинения.
– Вы намеренно позволяете Неду справлять нужду на последние уцелевшие лилейники?
– Он всегда здесь это делает. Не тяните канитель.
Дворецкий немного выждал. А потом неторопливо сказал:
– Вы наверняка помните, молодой господин Картер, что я снял две комнаты в доме мистера Кребса и…
– Черт, значит, вы ему все про нас слили.
Дворецкий повернулся ко мне. – Я ничего никому не «сливаю», молодой господин Картер. Я навожу справки, выясняю и информирую.
– Нет, слили.
– А ведь мы, британцы, сокрушаемся, что американцы, беззастенчиво пользуясь нашим языком, слепы к его тонкостям и нюансам. Как только мы могли такое подумать?
– Слили.
– Я надеялся поощрить товарищеские отношения во времена, когда вы, возможно, в легкой растерянности.
– И все равно взяли да слили.
– Я также надеялся поощрить ваши товарищеские отношения с юношей, побывавшим в сходном положении. Рассудил, что между вами может возникнуть взаимопонимание, полезное обоим.
Не знаю, в чем была причина, но, пока Нед топтался, примеряясь, с которым из лилейников сегодня расправиться, мне показалось, что я вот-вот разревусь. Или что меня вот-вот вырвет – ком какой-то в горле. Или что со мной приключится то и другое сразу.
В Голубых горах в Австралии можно идти, идти, идти вперед и тебе никогда не придется думать ни о чем, кроме тропы.
В Голубых горах в Австралии слышишь только шум воды – как она капает, журчит и льется сверху.
Иногда – визгливый ор белых птиц. И охотничьи крики, и шорохи, и треск подлеска.
В Голубых горах я прошел с отцом много миль и у нас никогда не было нужды в разговорах. Когда мы останавливались пообедать, и он и я знали, что надо сделать. Когда мы останавливались разбить лагерь, и он и я знали, что надо сделать. Однажды я чуть не показал ему зеленый шарик Карриэра – хотел было, но так и не показал. «Ох, всегда бы так», – сказал он однажды темной ночью, когда я пытался разглядеть звезды между высокими кронами эвкалиптов. Засыпая, я слышал, как он мурлычет под нос Бетховена.
Дворецкий взял у меня поводок Неда.
– Ничего, молодой господи Картер. Все уладится.
– Уладится? Каким образом?
Он посмотрел на меня.
– Вы научитесь улаживать все сами.
Я сильно засомневался, что научусь, но не мог же я так ответить – потому что, если бы я об этом заговорил, обязательно бы разревелся.
– Что ж, не пойти ли нам домой? – спросил Дворецкий. – Ваша матушка скоро вернется.
И мы пошли домой, но, когда мы поднимались по ступенькам к черному ходу, я прямо на пороге обернулся к Дворецкому и сказал:
– И все равно вы слили.
