В то утро в Голубых горах в Австралии, когда я проснулся раньше отца, мне очень-очень хотелось разжечь костер и самому приготовить завтрак. Дождь перестал, но все вокруг было мокро – весь лес от земли до верхушек эвкалиптов. Деревья почернели от сырости, под ногами грязь, а если покрепче вдавить кроссовку, след наполнится водой. Со всех веток капало. С нашей палатки капли воды осыпались, как порвавшиеся бусы. И капель шумела почти так же громко, как бурная речка, у которой мы разбили лагерь; вода в речке стояла высоко – или, может, всегда так высоко стоит. Если бы я захотел разбудить отца, мне пришлось бы перекричать все эти «кап-кап», «буль-буль», «хлюп-хлюп» и прочий плеск.
Дрова, запасенные с вечера, вымокли – хоть выжимай их, как простыни. Я покопался в пепле вчерашнего костра – там оставались лишь два хлипких уголька, тускло мигавших в луже. Они доживали последние минуты, и мои сырые дрова их бы не спасли. Тогда я углубился в высокие травяные заросли – наломать с деревьев засохших веток: может, получше сгодятся. И оказался прав. Набрал пару охапок, а потом еще несколько, а потом снял футболку и сложил ветки в нее – все равно она меня не особо согревала, потому что с деревьев на меня лилась вода и футболка промокла насквозь. На обратном пути каждый огромный лист – а их там хватало – нарочно выгибался, чтобы обдать мне спину холодной водой, а со спины вода стекала под джинсы и попадала в кроссовки.
Я притащил эти не самые отсыревшие ветки в лагерь. Один уголек не дотянул до моего возвращения, но второй еще сопротивлялся. Я выбрал ветки потоньше и посуше, положил на живучий уголек крест-накрест и подул, осторожно-осторожно. Уголек вспыхнул, пожелтел, и несколько юрких искр перепрыгнули на ветки. По-моему, даже легкий дымок пошел.
Я снова осторожно подул.
Уголек зашипел.
Я подул снова.
Пламя горело ровно. Стало бледно-желтым.
Я подул еще раз.
Ветки затрещали, затихли и затрещали опять, и на двух ветках появилось пламя. И снова резкий треск, и снова полетели искры, и еще две ветки загорелись.
И тут я заметил, что рядом стоит мой отец.
Совершенно сухой. Как будто вода боится с ним связываться.
– От такого костра нам будет мало толку, – сказал он.
Опустился на колени, выкинул все ветки с костровища. И стал заново разжигать костер.
Мы не разговаривали. В основном я слушал визгливую ругань птиц над головой, и шум воды отовсюду, и вой ветра в верхушках эвкалиптов.
Вечером того дня, когда я сделал доклад о Декларации независимости, мама снова пошла в церковь Святого Михаила.
– Отец Джаррет попросил ее посмотреть на кое-какие статьи бюджета на следующий календарный год, – сказал Дворецкий.
– До нового года еще почти три месяца.
– Значит, времени в обрез. Не могу ли я чем-то помочь вам с домашними заданиями?
– У меня только обществоведение, – сказал я.
– В таком случае, возможно…
– По обществоведению вы мне и так замечательно помогли.
– Молодой господин Картер, я подал вам несколько новых идей для размышления, но, очевидно, эти идеи новы и для многих ваших одноклассников.
– Да они даже размышлять не стали.
– Следовательно, перед вами стоит занятная дилемма, с которой вы будете сталкиваться часто, если предпочтете поступать принципиально и браться за нелегкие задачи. Что лучше – размышлять над всеми идеями, самостоятельно решать, какие идеи представляются вам самыми мудрыми и благородными, говорить что думаешь? Или, напротив, лучше идти проторенным путем и смиренно подлаживаться под конформизм большинства?
– А что это вообще значит – «смиренно подлаживаться под конформизм большинства»?
– Полагаю, вы и сами знаете, – сказал Дворецкий.
Я уставился на него.
– Вот этого я, по-моему, и хочу от жизни.
– Ни в коем случае, – сказал Дворецкий. – Такой выбор сделал бы человек, застрявший в шестом классе.
– Это же я. Я застрял в шестом классе.
– Молодой господин Картер, вы сейчас в шестом классе учитесь. Вам необязательно в нем застревать.
– Похоже на гугли, – сказал я.
– Нимало. Простые подачи без подвоха. От вас требуется только махать битой.
– Мой отец не вернется домой.
Не знаю, как вышло, что я сказал об этом Дворецкому. Просто с языка сорвалось. Не знаю как. Сорвалось, и все.
Правда-правда, сам не знаю, как это могло получиться.
Дворецкий посмотрел на меня, в сторону, снова на меня.
– Молодой господин Картер, – сказал он. Почти шепотом.
Сделал вторую попытку:
– Молодой господин Картер, я…
– Он не вернется домой. Он хочет жить в Германии.
Прошло много времени.
– Может быть, это из-за нас.
Прошло еще много времени.
– Не самая простая подача, – сказал я.
– Да, – сказал Дворецкий. – Подача очень непростая.
– И как же мне все уладить?
– Принимать обдуманные решения и помнить, кто вы.
– Не допускать, чтобы мне сшибли перекладины? Как-то так?
– Совершенно верно. Молодой господин Картер, все, что произошло, произошло не из-за вас.
Долгое молчание. Оно тянулось. Тянулось. Тянулось долго.
– А как мне проверить, что это не из-за меня? – спросил я.
– Картер, – сказал Дворецкий, – если я говорю, что вы ни при чем, значит, так и есть. Кстати, я кое-что для вас припас.
