– Я слышал, – осторожно вклинился в разговор Вениамин Асташев, – что не все в окружении цесаревича довольны его увлечением датской принцессой. Его Императорское высочество Александр Александрович же, в силу своей… своего характера, непременно отказался бы помогать противникам союза его брата с Дагмар. Возможно ли, что княжна Мещерская попросту использовала тягу Александра к справедливости? В офицерских собраниях все еще муссируется слух, будто наследник не слишком ласково обошелся с нашим… с Германом Густавовичем.
– Вполне это возможно, Вениамин Иванович, – сделав еле заметную паузу, чтоб припомнить имя блестящего кавалерийского ротмистра, согласился Штиглиц. – И раз уж вы отличились столь светлыми рассуждениями, извольте предложить, как нам исключить великого князя Александра, а вместе с ним и молодого Лерхе, из этой камарильи?
– Довольно станет и того, чтоб о том узнала Мария Александровна. Герман не сочтет за труд написать своей покровительнице, княгине Елене Павловне, что не имеет отношения к маневрам начитавшихся романов девиц. Ныне они с императрицей дружны как никогда, – после нескольких глотков янтарного, пахнущего хмелем и летним ветром, пива речь старого генерала Лерхе стала гораздо живее, чем обычно. – Однако же и Надежду Ивановну нужно как-то оградить… Да-да. Оградить.
Якобсон спрятал мелькнувшую улыбку в усы и приосанился. Понял, что никто не собирается его бросать на произвол судьбы.
– Отправить ее на время в имение? – предложил он. – Пока все не уляжется.
– Боюсь, это невозможно, Иван Давыдович, – качнул головой дядя Карл. – Подле принцессы Марии Федоровны непременно должен быть кто-то от нас.
– Иметь представление о чаяньях молодой иностранной княжны было бы полезно, – осторожно согласился Гинцбург. Было заметно, что он впервые участвует в такого рода разговорах. Прежде столичные жители охотно пользовались деньгами банкирского дома, но не спешили принимать евреев, бывших винных откупщиков из Винницы, в свое общество.
– Быть может, мне еще раз встретиться с Надеждой Ивановной? – просто, чтобы не молчать, когда все обсуждают мою судьбу, сказал я. – Объяснить ей все?
– Я ей объясню, – зловеще пообещал Якобсон. – За это можете не беспокоиться. В нашей семье никакой эмансипэ не будет, покуда я жив.
Лерхе-старший довольно кивнул:
– А не в то ли имение, ты, Иван Давыдович, хотел доченьку отправить, что в приданное обещано?
– Мы на том не сошлись, – покачал головой интендант.
– Ну, уж теперь-то непременно сойдемся, – не согласился отец. Теперь я понял причину его радости, когда первая моя встреча с нареченной этак-то неудачно закончилась. И нисколько не сомневался, что Якобсону теперь точно придется добавить к приданному вышневолоцкие угодья.
– Господа, – поспешил отвлечь двух стариков от споров барон Штиглиц. – Я рад, что все препятствия к союзу двух прелестных молодых людей остались в прошлом. И все-таки предлагаю вернуться к делам. Мы еще не слышали мнения Карла Васильевича, по поводу Высочайшего благоволения к нашему Герману Густавовичу. Мне известно, что и… эм… Гораций Осипович, по моему примеру, принялся выводить средства из оборота, дабы иметь возможность участвовать капиталами в сибирских прожектах…
Гинцбург удивленно вскинул брови и тут же натолкнулся на снисходительную улыбку Александра Людвиговича. Учись, мол, студент. Информация – это наше все!
– Мы рассчитывали на то, что бумаги не увязнут в министерствах, – невольно копируя тон старшего товарища, но гораздо более прямо, прогудел бородатый банкир. – Это было бы излишне расточительно. Прелесть прожектов была в их определенности и быстрой оборачиваемости.
– Быстрой? – удивился я. В моих бумагах указывался срок окупаемости заводов в пять лет, а железной дороги – в пятнадцать. И, честно говоря, я сам в этом сомневался.
– Начнем с определенности, – ускользнул Штиглиц. – Карл Васильевич? Не соблаговолите?
– Охотно, Александр Людвигович, охотно. Тем более что с этой стороны нас никакие неожиданности не ожидают. Охлаждение же государя к нашему дорогому Герману не более чем игра. Александр, как вы знаете, чувствительный и совестливый человек. Однако же и он вынужден усмирять свои чувства в угоду политической надобности. Отсюда и удаление Германа из Царского Села, и проявление мнимого неудовольствия. Стоит лишь молодому Лерхе проявить себя в какой-либо иной, не связанной с цесаревичем Николаем области, и Высочайшее благоволение тут же вернется.
– Я рад, – без энтузиазма выговорил я. Нечто подобное я и ожидал. Уж слишком плохой актер принц Ольденбургский. – Тем не менее, мне хотелось бы знать, что господа банкиры подразумевают под быстрой окупаемостью?
– Да что вы, право, Герман Густавович, пристали к этой мелочи, – расправив влажные от пивной пены усы, воскликнул кавалерийский ротмистр. – Не довольно ли того, что ваши прожекты станут осуществляться?
