— В прошлый раз доктор Крейн говорила что-то о стимуляции, — говорит она, пока я поднимаю ее черную рубашку вверх. — Она настаивала на этом.
Измеряя обхват живота, я стискиваю зубы, обдумывая ответ. Я бы просто попросила ее не обращать внимания на запугивания доктора Крейн, которая торопит события без всякой причины, кроме риска прерывания ее теннисных матчей в выходные.
Так как это не мое дело, давать такие советы, и я пожалею, если вмешаюсь, то говорю Трише тоном, который, я надеюсь, звучит убедительно, — Да, она любит перестраховываться, особенно с пациентами с высоким риском. Я уверена, что она будет предлагать это и на следующей неделе.
После всех измерений я беру fetal Doppler (
Мое собственное сердце болезненно замирает. Нет, это не то. Я просто делаю что-то неправильно. Однозначно.
Я смотрю на лицо Триши. Она наблюдает за мной. Ее глаза округляются, во взгляде повисают невысказанные вопросы. В груди защемило. Я заставляю себя улыбнуться, надеясь, что улыбка получилась достаточно реалистичной.
— Допплер не улавливает сердцебиение, — говорю я ей, надеясь, нет, молясь, что мой голос не в коей мере не отражает панику, которая сейчас бушует во мне. — Значит надо проверить аппарат УЗИ на исправность.
Триша молча кивает, все еще широко распахнув глаза. Страх в ее взгляде, но и доверие, это доверие, которое убивает меня. Я не могу это сделать. Не сама. Мне нужно найти врача. Кто-то, кто знает, как справиться с этим, потому что я не могу.
— Давайте подождем еще несколько минут, — говорю я Трише. — Идите, присядьте и подождите там, хорошо? Я не увидела результаты анализа мочи в карточке, так что собираюсь пойти и найти его. Я скоро вернусь.
Она кивает. Автоматически, я поглаживаю ее по руке и улыбаюсь. Потом снимаю перчатки и бросаю их в мусор, прежде чем выйти из кабинета и закрыть за собой дверь.
В ординаторской я вижу, как Анджела разговаривает с доктором Боравски.
Они с Анджелой одновременно поднимают взгляд на меня. Страх, должно быть, написан у меня на лице. Я обращаюсь к врачу:
— У меня сейчас пациентка доктора Крейн из группы высокого риска. Она на тридцать седьмой неделе, и... я не могу обнаружить сердцебиение.
— Вы делали УЗИ? — Спрашивает он.
— Еще нет. Я... —
— Хорошо, — отвечает он, собирая бумаги. — Дайте мне минуту.
Он идет по коридору, а я остаюсь с Анджелой. Сжимаю пальцами край стола и, закрыв глаза, глубоко вдыхаю. Что, черт возьми, со мной не так? Я неоднократно видела мертворождение. Это ужасное зрелище, но мне всегда удавалось сохранять хладнокровие, по крайней мере, я убеждала себя быть чертовым профессионалом.
Так почему же сейчас все по-другому?
Потому что мне никогда не приходилось самой говорить женщине, что ребенок, которого она носит, мертв. Я никогда не была ответственна в такой ситуации раньше. И Триша даже не моя пациентка, но я все же подвела ее. Оставила ее одну. Она, вероятно, в ужасе, сходит с ума от беспокойства.
Я даже не знаю, смогу ли я вернуться туда.
— Эй, — говорит Анджела, я открываю глаза и встречаюсь с ней взглядом. Она смотрит на меня с серьезным выражением, склонив голову набок. Слезы бегут по моим щекам.
Сжав мою руку, Анджела говорит тихим, успокаивающим тоном:
— Иди. Иди туда и держи ее за руку. Ты сможешь сделать это.
Я с трудом сглатываю. Киваю в ответ. И делаю то, что она говорит.
Я просыпаюсь, когда солнце уже садится, открываю глаза и вижу свою квартиру в сером, мутном свете закатного солнца. У меня раскалывается голова. Я пользуюсь берушами, что создает ощущение отключения от внешнего мира.
Иногда я представляю себя через двадцать лет, все еще работающим в ночную смену в больнице и, все также, ненавидящего эту работу.
На самом деле я планировал свою жизнь немного по-другому. Работа в лагерях по оказанию помощи состоит из одной рутины. Но я, хотя бы, не буду иметь дело с людьми, которые требуют выписать им антибиотики всякий раз, когда у них насморк.
Перевернувшись на спину, я потягиваюсь и зеваю. У меня сегодня вечером выходной, что радует. Дневной сон не самое худшее из того, что может быть; двухнедельные переходы между дневными и ночными сменами — вот, что ужасно.
