Попаданцев стало больше: «проявилась» еще одна инкарнация инженера Линна и еще одна Ха-Юн, и последняя очень радовалась тому, что она оказалась «похожей на оригинал». Инженер слился довольно далеко от Москвы с простым крестьянским парнем Йоханом Линдом, только не с русским (в смысле, не с поданным Империи), а вообще со шведом, причем именно в Швеции это и случилось. Парень поступил просто: разругавшись с родителями он пошел и официально поменял имя на «Линн», а затем — какими-то не самыми благородными путями разжившись денежкой — приехал в Москву «по делам фирмы». Неблагородство заключалось в том, что он устроился в компанию ASEA как раз переводчиком с русского языка и там начальству навешал лапши о том, что какие-то его хорошие знакомые готовы сделать крупный заказ — и ему шведы поверили, отправив в командировку вместе со своим специалистом. А Линн (уже по всем, причем совершенно подлинным документам Линн Линд) опубликовал в «Ведомостях» подготовленное объявление — и спустя несколько дней просто «пропал». Не совсем пропал, его начальник все же встретился с «потенциальным заказчиком», в роли которого выступил Петр Иванович, выяснил, что «русские хотят платить за оборудование втрое дешевле рыночной стоимости и на большую сумму не согласны», обругал переводчика довольно витиевато — и попросту его «уволил», отказавшись оплачивать обратный проезд домой. Но Линн по этому поводу вообще не расстроился, да и вообще никто (в особенности из попаданцев) по этому поводу переживать не стал. А так как наем на работу иностранцев в России почти ничем не ограничивался, Линн немедленно приступил к работе на заводике по выпуску минометов. Правда он ничего полезного на этом заводе сделать не мог… пока не мог, но изучал он «современные инженерные науки» весьма усердно.
Что же до Библиотекаря, то третья инкарнация Ха-Юн попала в дочь бурятского купца, приехавшего в Екатеринбург по каким-то своим торговым делам, причем попала она еще в конце лета пятнадцатого года. Но до осени шестнадцатого она не смогла хоть как-то о себе весточку подать, да и в Москву выбраться у нее никак не получалось. Просто потому, что ее отец, когда дочка «внезапно заболела» в Екатеринбурге, немедленно отправил ее (с кучей провожатых) обратно в Верхнеудинск, а оттуда ее сразу забрали родственники и увезли вообще в какую-то бурятскую глушь — чтобы местные шаманы «изгнали из девочки демонов». Ей вообще повезло, что способы изгнания этих демонов шаманы применяли достаточно мирные и здоровью существенного вреда не наносящие. А потом, чтобы все же выбраться из-под опеки родственников, ей пришлось пойти на настоящую аферу, с вовлечением в нее русского офицера, ехавшего из Хабаровска на фронт и застрявшего в Верхнеудинске по болезни: она по бурятскому обычаю «вышла за него замуж» — объяснив, что в соответствии с действующими законами она все же его женой нигде, кроме Верхнеудинска с окрестностями, считаться не будет, и вместе с ним уже уехала в Иркутск. Откуда, честно поделив с офицером свое приданое (точнее, отдав ему оговоренную сумму) она уже «своим ходом» отправилась в Москву. С паспортом, выписанным верхнеудинской полицией (там все же бурятские обычаи признавали). И в октябре шестнадцатого в доме Петра Сапожникова появилась Юмсун Жаркова. И там стала «самой загадочной персоной»: даже сама она не знала, сколько же ей лет. По косвенным признакам можно было предположить, что ей где-то от четырнадцати до шестнадцати лет, но вот относительно места рождения даже предположений никаких не было. Если уж совсем строго к вопросу подходить, то было даже непонятно, является ли Юмсун русской подданной или же китайской — но раз паспорт получить удалось, то вопрос этот стал в общем-то риторическим.
После приезда Юмсун в Москву Линн, что-то долго прикидывавший на бумажке, сообщил, что с вероятностью свыше девяноста девяти процентов четвертый раз команду «поехали» на станции отдать все же не успели, а появления «недостающих» четырех человек можно ожидать с той же вероятностью в течение ближайших девяти месяцев. Но так как в целом «история идет примерно по тому же пути», сидеть спокойно до следующего лета у собравшихся вряд ли уже получится, так что нужно работу намеченную как можно сильнее ускорить. А так как «чем раньше вмешаемся, тем легче нам будет потом», пришлось Василию Васильевичу срочно отправляться в Тифлис. Туда ехать предложила все же Зайзат, то есть Елена Павловна, и ехать она сама намеревалась, но девочке очень быстро объяснили, что ее дело — сидеть и помалкивать пока серьезные дяди (внешне дяди, причем именно серьезные) не предложат ей продемонстрировать свои таланты…
Девочка по этому поводу пожаловалась Марии Федоровне:
— Я уже привыкла и думать о себе в женском роде, и даже писать сидя — но вот к тому, что о чем-то серьезном могу только с вами говорить, привыкнуть до сих пор не могу. Бесит это меня, понимаешь?