Тело снова реагирует, и я смотрю, как она исчезает в коридоре. Черт, если я оставлю ее в живых, захочу ли я прикоснуться к ней? Приблизиться? Вероятно, нет. Но глубоко внутри меня, есть какая-то малая часть, которой нравится эта мысль. Я слишком долго здесь торчу, живя в порочном цикле собственного сломанного разума. Может, я смогу найти хоть какое-то удовольствие.
Мои мысли начинают спорить со мной. Что будет, если я попробую? И что, если привяжусь в ней? Прогоняю эти мысли. Я не могу позволить кому-то узнать меня…
Ты ни хрена не знал, Томми. Ни хрена.
Мой бедный старший брат думал, что я получил почетное увольнение из морской пехоты. Он не имел понятия, что я сорвался. И я выбрался без наручников только потому, что Брэдфорд, мой командир, испытывал ко мне какое-то больное сочувствие.
Эти слова и привели меня сюда. Я захватил старую охотничью хижину своих покойных родителей и превратил ее в свою пожизненную ебанную тюрьму. Пока я здесь, никто не пострадает. Ну, кроме тех идиотов, что нарушили границы или пытались завести со мной дружбу.
Иду по коридору, слыша, как трубы наполняются водой. Я много работал, чтобы эта хижина могла выдержать суровую зиму, и теперь кто-то другой пользуется плодами этого труда. Я эгоистичный ублюдок, но по какой-то причине это странно приятно.
Бесшумно подхожу к двери ванной. Она закрыта, но на ней нет замка. Провожу языком по нижней губе, слыша, как за дверью доносится тихий гул. Она поет себе под нос.
Я готов рассмеяться, хотя моему члену, блядь, нравится ее сладкий альтовый голос, проносящийся по воздуху.
Это первый раз за многие годы, когда я слышу хоть какую-то музыку, и, сдерживая порыв сойти с ума, прислушиваюсь чуть внимательнее. Я не узнаю ту песню, что льется из ее уст — что не удивительно. Опять же, я не слушал ничего почти десятилетие.
Наконец, когда я разбираю слова, до меня доходит смысл песни. Она поет что-то о разбитом сердце, и моя губа скручивается в омерзении.
Это меня бесит. Кулак резко ударяет по двери, та распахивается, а ручка пробивает стену.
— Заткнись нахуй, — рычу я.
Она вскрикивает, оборачиваясь и пытаясь прикрыться за запотевшим стеклом.
— Я-я-я извиняюсь.
Мой взгляд скользит по ее фигуре, которую могу разглядеть за стеклом, и меня одновременно злит и заводит это зрелище.
— Я не хочу слышать твоего пения, — произношу, звуча по-настоящему психованно — даже для себя.
— Оу… — ее глаза встречаются с моими, полные растерянности и ужаса. — Хорошо. Я больше не буду. Извини. Я просто не знала.
Этот момент сбивает с толку, и я отступаю, направляясь к лестнице, ведущей к смотровой площадке. Очевидно, я забыл, как притворяться нормальным, как когда-то умел. Чувствую себя зверем в замке, но бедной Белль не удастся меня поцеловать и превратить в принца10.
Поднимаюсь по лестнице, сворачивая за угол, внутренне собираюсь с духом, как обычно.
Прохожу мимо первой двери. Это комната, куда я не захожу. В ней нет ничего, кроме напоминаний о том, кем я был. Но это больше не я. Может, я всегда был психопатом, но это было в те времена, когда я пытался им не быть. Возможно, я просто носил маску и носил ее хорошо.
Так или иначе, теперь я знаю, что представляю угрозу для человечества. Я — кошмар из чужих снов. Я — охотник, который чувствует азарт только тогда, когда кровь, которую он проливает, принадлежит человеку с душой. Мне всё равно, твой это отец, брат, сын или дядя. Могила есть могила, и их у меня за домом слишком много.
Открываю дверь на смотровую площадку, хмурясь, глядя в окно, за которым не видно ничего, кроме слепящего снега. Отодвигаю стул от стола и сажусь, погружаясь в воспоминания. Начинал я, как и все, с попыток решить свои проблемы — терапия, медикаменты, всё такое. А потом однажды охотник решил проникнуть на мою территорию. Он начал драку, и я выстрелил, адреналин взорвал мои вены.
С тех пор всё пошло по наклонной.