Поворот не туда полностью

Метель не прекращается на протяжении четырех дней. Четыре ебанных дня. Эмерсин не смотрит на меня. Не говорит ни слова. Ее болтовня, заполнявшая тишину, теперь сменилась пустотой, заставляя меня тонуть в этом безмолвии. Она ест батончики и не выходит из спальни. Я знаю, что она всё еще здесь, только по чертовому комку на кровати, когда захожу помочиться или принять душ.

И меня это уже достало.

Я пытался дать ей пространство, но сегодня вечером с меня хватит. Либо она начнет разговаривать со мной, либо сдохнет на хрен за моим обеденным столом. Призраков в моем ебучем доме не будет.

Я ставлю на стол ужин, еще одну дерьмовую запеканку, и решаю заставить ее поесть. Стучу кулаком по двери спальни.

— Ужин.

Тишина.

Я тянусь к ручке и, повернув ее, резко распахиваю дверь.

— Я сказал, пора ужинать.

Она сидит, скрестив ноги на кровати, ее влажные волосы обрамляют плечи, а черный свитер свисает с ее худеющего тела. Она смотрит на свои руки.

— Вставай, — приказываю, делая шаг к ней. — Сегодня ты ужинаешь со мной.

— Нет, не буду, — шепчет она.

— Да, будешь, — приближаюсь, улавливая исходящий запах лаванды, когда оказываюсь в футе от нее. — Ты будешь есть со мной.

Она качает головой.

— Проклятье, Эмерсин, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки. — Вставай.

— Нет, — повторяет она. Гнев застилает глаза, и я не понимаю, хочу ли я рухнуть перед ней на колени и умолять ее пойти со мной или придушить ее на месте.

Почему она это делает? Почему всё так блядски сложно?

Я хватаю ее за руку.

— Ты пойдешь, — стаскиваю ее с кровати, и она хнычет, когда я не проявляю к ней ни капли нежности. — Ты заставляешь меня поступать так. Я не дам тебе умереть от голода.

Она сдавленно вскрикивает, когда я тяну ее к столу. Выдвигаю стул, заставляю ее сесть, а затем наполняю ее тарелку запеканкой из курицы и риса. Она собирается встать, но я быстрее, достаю пистолет и кладу его рядом с тарелкой. Она садится обратно.

— Так блядь я и думал, — бормочу. — Ты хочешь молчать, игнорировать меня, но умирать всё же не готова.

Ее глаза встречаются с моими впервые за четыре дня.

— Я бы очень не хотела, чтобы моя кровь испортила твой ужин.

— Я бы всё равно всё съел, — рычу в ответ на ее презрительное выражение лица.

— Гнилой ублюдок.

Она качает головой, тыкая вилкой в кусок курицы. Подносит его ко рту, будто собираясь откусить, но потом кладет обратно на тарелку.

Я смотрю на нее, сидящую под мягким светом кухни впервые с того момента, как прикончил ее парня, и это чертовски больно. Я почти не знаю эту женщину, но ненавижу себя за то, что стал причиной ее нынешнего состояния. Под глазами темные круги, зеленые глаза потеряли блеск и опухли от слез. Губы потрескались. Волосы растрепаны. Она совсем не похожа на ту женщину, что танцевала со мной на кухне четыре дня назад.

Она похожа на ходячую смерть.

И это с ней сделал я. Она становится похожа на Томаса. Может, так и лучше, когда люди не в состоянии пережить встречу со мной.

Я заставляю себя есть и теперь уже не могу смотреть ей в лицо. Я отнял много жизней, но впервые вижу последствия своих действий вживую — весь ущерб, который нанес. Человек, которого я убил, — мертв, зарыт в землю и обрел покой, но эта женщина… Она сейчас в Аду.

Мне нужно выпить.

Отталкиваю стул, внезапно чувствую отвращение к себе за то, что заставил ее сесть со мной за стол. Подхожу к шкафчику с алкоголем, который редко открываю, и достаю бутылку бурбона. Наливаю себе стакан и опустошаю его залпом.

Может, мне стоит ее убить. Это принесло бы ей покой.

Но я ненавижу эту мысль. Ненавижу мысль о том, что она будет с ним даже после смерти. Наверное, это делает меня еще более больным ублюдком. Я не хотел, чтобы она здесь оставалась. Но теперь, когда она здесь… Смотрю на нее, ловя ее печальный мрачный взгляд.

Хочу вернуть ту Эм, которую я поцеловал.

Что мне делать? Нужно рассказать ей правду о себе?

Хочу выложить всё, и, похоже, выражение лица меня выдает, потому что на секунду в ее взгляде мелькает любопытство вместо холода.

Отвожу глаза.

— Сегодня зимнее солнцестояние, — говорю, наливая себе еще стакан. — Четыре дня до Рождества.

— Зачем ты это сделал? — ее вопрос пронзает меня насквозь. — Тёрнер, — повторяет она после долгой паузы. — Зачем ты его убил?

Выдыхаю. Я могу ответить на этот вопрос.

— Он пытался убить Ганнера. Мне нужен Ганнер.

Она раздраженно выдыхает, как будто не может спорить с этим.

— Ладно, но тогда зачем ты пытался убить меня?

Смотрю на нее, опрокидывая еще один стакан, понимая, что этот вопрос поведет за собой цепочку правды.

— Ты была в комнате моего старшего брата.

— Я не знала, что туда нельзя, — тихо говорит она. — Начала осматриваться, хотя не должна была, но… я просто хотела узнать тебя.

Сглатываю комок в горле.

— Тебе не нужно знать меня, Эм. Во мне больше не осталось ничего хорошего.