Когда рассвело, Алевтина вышла осмотреться. В конце улицы стучали молотки – редкий звук для города, переставшего быть столицей. Из любопытства она отправилась на звук – рабочие починяли вход в ее любимый ювелирный салон. Богатую входную дверь с медной табличкой «Brindley Jewelry» кто-то разнес в щепки, витрина тоже была разбита.
– Погром-с, сударыня, обыкновенное дело. – Один из рабочих обратил внимание на девушку. – Кто их пойметь, чего они хочут… вроде ж бы за землю нашу родную, а зарплату платить вовремя никак… – Он вытер кулаком нос, раздосадовано махнул рукой и принялся прилаживать дверь.
Алевтина потопталась у салона, пожалев, что нельзя посмотреть колечки с сережками, и побрела на работу. Завтракать дома она избегала, по утрам Варвара Степановна обыкновенно пребывала в особенно дурном настроении.
Бурчание квартирной хозяйки угнетало бедную сироту. Она изо всех сил старалась быть полезной, но своим рвением в хозяйственных делах только вызвала недовольство служанки, которая начала опасаться за свое место.
Алевтина осмелилась немного пожаловаться Софье, когда та в очередной раз навестила мать.
– Вздор все эти ваши страдания! – ответила Желябова в своей обычной резкой манере. – Матушка столько денег отнесла пьяным мошенникам на паперть, пусть теперь делает настоящее доброе дело, кормит обездоленных. Впрочем… – она задумалась. – Вы же читаете с матушкой «Ведомости»?
Девушка робко кивнула.
– И вас не убивает это… это наше пресмыкание перед Западом?
– Ну да… еще один английский клуб открыли, – вспомнила Алевтина недавнее объявление, – и французскую пекарню еще… – тут у нее пронеслась здравая мысль, что надо сходить туда, поискать Пьера.
На Софью эта простая речь возымела неожиданное действие. Бледные щеки ее вспыхнули румянцем, и она бросилась жать руку своей протеже:
– А вы хорошая! Честное слово! И вы знаете что? Вам нужно непременно посетить наше собрание. Сегодня же! Я напишу вам адрес. Только прошу, не сказывайте моей матери, что я вас позвала.
…В ранних сумерках, нервно ощупывая в кармане юбки клочок бумаги с адресом, Алевтина шла к Кузнечному переулку. Дом выходил одной стороной на Владимирский собор. Когда она взялась за дверную ручку парадного, начал бить колокол, и в небо с криком взмыла воронья стая. Девушка вздрогнула, но заставила себя войти.
Дверь на втором этаже открылась, едва она протянула руку, чтобы постучать. Молодой человек в очках справился, как ее зовут, и тут же повел в комнату, где тихо гудели голоса. Алевтина удивилась, что не пахнет табаком, как на студенческой сходке, куда она недавно попала в поисках возлюбленного. Но еще больше ее удивил внешний вид собравшихся. Мужчины обросшие, в холщовых одеждах, женщины – в платках, подколотых булавками под подбородком. И ни одного франта или модницы, которых полон Петербург. Так выглядели калики перехожие, странные люди, которые иногда в конце лета появлялись в алевтинином родном селе.
Девушка протиснулась на свободное место в уголке на дощатой скамье, и тут же, стуча башмаками, вошла Желябова и резко бросила сидевшему во главе стола:
– Приступаем!
– Помолиться нужно сначала, Софья Львовна, – поправил ее юноша в очках.
Какой-то лысеющий мужичонка в косоворотке встал, за ним все остальные. Нестройным хором прочитали «Отче наш». Алевтина заметила, что руки складывают как-то необычно и крестятся двумя перстами вместо трех.
Потом, грохоча лавками, уселись обратно, и Софья начала речь:
– Мы все обливаемся слезами, видя сокрушительное поражение России в войне с турками. Мы не только оставили без помощи братьев наших болгар и греков, но вынуждены платить унизительную контрибуцию. Но разве доблесть наша ушла в прошлое? Нет! Всему виной враги, разодравшие нашу бедную родину на пятнадцать держав и сделавшие царя чиновником! Что это за император, который заперт в своей империи без права ее покинуть? Насмешка над божественной властью!
Алевтина слышала где-то про контрибуцию, но не задумывалась, насколько это плохо. А Желябова продолжала, все больше распаляясь:
– Как солдатам проявить эту доблесть, когда нет больше ни единства, ни помазанника Божьего? Когда законы месяцами не могут принять, а примут – так еще хуже станет.
– Но все это началось не с переворота, навязанного нам «Северным обществом», – воскликнул юноша в очках, – но раньше, гораздо раньше. С богомерзских преобразований никоновских! Конституция Муравьева произросла на благодатной почве.
– И-ме-нно! – похвалила его Софья. – Взять хотя бы крестный ход против часовой стрелки, совершаемый столько лет кряду. Я уже не говорю о более важных вещах. Что вы хотите после этого?
Она картинно развела руками и замолчала. Поднялся шум. Люди спорили. Слышались реплики: «Дальше только хуже!», «Продали Россию!», «Это англичане все!».
– Надо ж делать что-то! – выкрикнул лысеющий мужик.
– Конечно, – звучным голосом отозвалась Желябова, – нужно идти будить сознание народа. С вами мне говорить просто, вы – мои единоверцы, но таких осталось теперь мало. А как достучаться до обычного петербуржца?
