– А я вот в юности, когда листовки раскладывала, всегда смотрела, чтоб никто не видел.
Он не ответил, только резко повел плечами. Начал есть, как ни в чем не бывало. Потом сказал:
– Вкусный ужин, мам. А ты правда листовки раскладывала?
– Да, как и ты.
– Кто тебе сказал?
– Никто. Ты неосторожно себя ведешь.
Он помолчал.
– Спасибо. Я буду осторожнее.
– Послушай… – нерешительно спросила она. – Но зачем это тебе? Нас же с тобой защищают, жалованье платят.
Григорий засопел раздраженно:
– Мама. Помимо брюха, для которого важно жалованье, у человека еще есть душа. И совесть. Мне казалось, ты это понимаешь.
– Конечно, понимаю, – согласилась она, – просто один ты у меня. А кто у вас главный? Не Андрей Иванович, случайно?
Сын усмехнулся:
– Он уже старый. Да и к тому же раскольник. У нас главный – Володя Ульянов. Такой умище, просто ходячая энциклопедия. У него брата недавно казнили… сейчас многим достается, ты знаешь. Но народ устал терпеть. И если сейчас удастся освободить из Петропавловки законного наследника – все его поддержат.
Он скатал две колбаски из хлебного мякиша, положил их крест-накрест, полюбовался и решительно смял все в шарик:
– Мама, я все равно буду бороться. За свободу, православие и конституцию. Ведь если бы не она, ты была бы крепостной крестьянкой, никто бы не позвал тебе гувернера, и я не появился бы на свет.
Алевтина вздохнула:
– Помоги, Господи…
Царь Петр Алексеевич был хмур, болела голова после вчерашнего шумства, нелегко давались ему битвы с Ивашкой Хмельницким. Впрочем, пока железное здоровье царя позволяло справляться, только голова с утра трещала, поэтому поднесенную чашу рейнского он принял вполне благосклонно. И тут вспомнилось.
– Где этот…
– Кто? – поспешил уточнить Сашка Меншиков.
– Ну, этот… Кузнец…
– Какой, мин херц?
– Тот самый… – Но, видя по недоуменному лицу приятеля, что тот совершенно ничего не понимает, Петр уточнил: – Который пистолет обещал сделать.
Меншиков лишь головой помотал, какие там пистолеты. Петр нетерпеливо напомнил:
– Когда в Воронеж ехали, оставил тут пистолет германский. Курок у него отломился и еще что-то случилось. Вот здешний кузнец и посулил отремонтировать, чтобы был, как новенький. Говорили, зело искусен, никто с ним сравниться не может. Вот и отыщи мне его, дьявола чумазого, да чтобы работу представил. А то запорю. – И, глядя бешеными глазами в лицо Меншикову: – Обоих.
Сашка, понимая, что в таком настроении лучше мин херцу не перечить, исчез, как не было. Где и с кем искал – неведомо, только через полчаса представил государю степенного мужика с большими залысинами и аккуратной бородой. Лицо худое, щеки впалые, глаза углями сверкают.
Кузнец даже не успел снять прожженный фартук, видимо, Сашка сдернул его прямо от горна.
– Нашелся, – неприветливо буркнул Петр.
Кузнец степенно, но с учтивостью махнул поясной поклон.
– Никита Антуфьев, государь.
– А помнишь ли ты, Никишка, наш уговор?
– Помню, государь.
– Ну, тогда давай, показывай работу.
Кузнец не то щекой дернул, не то ухмыльнулся кривовато и подал царю тряпицу чистую, в которую было что-то завернуто. Петр отбросил тряпицу, начал вертеть в руках пистолет, курком пощелкал, потом приказал Меншикову зарядить. Покачал в руке, вскинул вдруг и выпалил, да так метко, что сшиб с дерева ворону.
– Хор-рош! Умеют же немцы вещи делать! – Но увидел, что кузнец теперь уже усмешки не прячет, и вызверился: – А ты чего смеешься, морда неумытая?! Вы все, неучи, когда еще научитесь такое делать? Мне нужно, чтобы оружие русское против немецкого не уступало, иначе пропасть нам.
