— Правильно, — поддержал Сейберт. — Все мы ездили и мечтаем ездить. У моряков это обязательная страсть.
— Конные матросы прекрасны, как памятники, — серьезно заметил Горбов.
Сейберт хотел рассмеяться, но вдруг насторожился.
Рев, все время казавшийся ему ревом вентилятора, на самом деле был чем-то другим. Звук был выше и шел со стороны.
— Аэроплан! — крикнул комиссар. Аэроплан летел с носа. Серый сквозь серый дождь, он летел прямо навстречу и очень низко.
— Своих аэропланов у нас нет, — прищурившись, сказал Горбов. — Белые много летают, но сбрасывают только прокламации. Дурачье... Сейчас, наверное, то же будет.
Первая же «прокламация» легла в нескольких саженях от борта, глухо рванула и огромным всплеском захлестнула мостик. Две следующие разорвались с другого борта. На корме один раз глухо выстрелила винтовка, но аэроплан уже скрылся в мутном небе.
— Скотина, — сконфуженно отряхиваясь, пробормотал Горбов.
— Неплохая пропаганда, — отозвался Сейберт. — Артиллерист! Наладь взвод с винтовками. Все же лучше, чем ничего.
Но звук, постепенно сужаясь, ушел в высоту, и аэроплан не вернулся.
Если донки забьет песком, их непременно нужно чистить. Когда они разобраны — нечем питать котлы. Приходится прекращать пары.
Не найдя белых и засорив донки, «Достойный» стал у пристани с правого берега. Неприятель на правом берегу маловероятен, — можно несколько часов отстояться.
Все вместе обедали в кают-компании, и обед был налаженный.
Только Шаховской все время катал хлебные шарики и косился на артиллериста. Слишком раскормлен был артиллерист.
Подавал минер Красиков. За временной ненадобностью торпедных аппаратов команда назначила его вестовым в кают-компанию.
Со второй порцией супа он принес новость:
— Товарищ командир, кавалерия какая-то по берегу едет.
— Наверное, наши, — вставая, сказал Горбов и коркой хлеба обтер губы. Пойдем полюбуемся.
Все встали и пошли на мостик, потому что с мостика виднее.
Кавалерия двигалась развернутым строем по открытой поляне. Сперва не торопилась, но, приближаясь, прибавила ходу. Шла нестройно, но весело.
— Кустарные гусары, — улыбнулся Сейберт. — Фасон давят.
— Погоны! — не своим голосом крикнул Головачев и, огромным телом перебросившись через поручень, прыгнул вперед.
— Пулемет! — скомандовал Сейберт, но на третьем выстреле пулемет захлебнулся.
Пулеметы на судах — украшение. О них не думают. А теперь нужно наладить...
— Головачев! — крикнул Сейберт, но ответила носовая семидесятипяти.
Снаряд заревел и разорвался в лесу. Второй пришелся прямо по лаве. Били беглым огнем, и разрывов нельзя было отличить от выстрелов. Черным дымом и черными клочьями земли рвали летящую дугу всадников.
— Фугасными на сто сажен! С ума сойти!
Сейберт вдруг расхохотался и закричал в ухо комиссару:
— Не состоится!
Кавалерия летела вперед и, кажется, кричала «ура».
Орудие замолчало — немыслимо бить в упор. С палубы нестройно хлопали винтовки, и комиссар, выпустив все пули из нагана, медленно его перезаряжал.
— Почему не состоится? — неожиданно тонким голосом крикнул Горбов. Он привстал на цыпочки и с любопытством рассматривал толпившуюся над откосом конницу. Студенческие фуражки, шинели, погоны, — одно слово — красавцы.
— Негде! — И Сейберт рукой обвел палубу миноносца.
Горбов кивнул головой и улыбнулся. В.самом деле — конь на миноносце еще смешней, чем матрос на коне.
Наверху сплошной массой набухла конная толпа, и вдруг всадники один за другим посыпали вниз. Кони скользили, падали в грязь и, дергая ногами, перекатывались через всадников.
На сходню пристани громом влетел офицер на вороном коне, но справа плеснул зеленый огонь, и половина пристани внезапно исчезла. Вороной конь разлетелся дымом и пламенем. В воздухе взметнулись рваные бревна сходни и зазвенели осколки.
— Носовая! — вскрикнул Сейберт и чихнул. Его обдало пороховым газом.
Передние всадники бросились назад на откос, но сверху падали новые кони и новые люди.
И тогда заработал пулемет. Он медленно вел слева направо, ровно укладывая ряды на землю. Они складывались, как карточные домики, но страшно кричали.
Волна наверху отхлынула.
— Здорово работаешь, — сказал комендор Матвеев и шлепнул ладонью по широкой спине первого наводчика носовой семидесятипяти.
Этим первым наводчиком был артиллерист Головачев. Он поморщился и попробовал потереть ушибленное место, не дотянулся.
Тем не менее он ощутил прилив гордости.
Шли брать Сенгилей, но от встречного буксира узнали, что он уже взят. Пришли и мирно стали под уголь. Горбов с председателем коллектива отправились на берег за новостями и продовольствием.
— Вот что, командир, — сказал комиссар, — ты не сердись, я тебя все за сволочь считал.
Комиссар был в хорошем расположении духа.
— Не может быть, — удивился Сейберт. — А ты мне с самого начала очень понравился.
— Вот гад, — ласково произнес комиссар.
— Слушай, — голос Сейберта вдруг стал серьезным. — Ссориться нам с тобой, конечно, нечего. Но скажи мне начистоту: за что расстреляли Сташковича?
— Скажу начистоту: никто твоего Сташковича не расстреливал. Удрал он к белым, только я говорить не хотел. Вот что.