— Расстреляли, и ничего особенного? Так, да?
— Никого не расстреляли.
— Куда же его дели... твои любимые и налаженные? Твои! Да, твои! Теперь послужишь! — В голосе артиллериста не было и следа сонливости. Артиллерист трясся от ярости.
Надо думать — расстреляли капитана, Очень уж странен комиссар... Но Сейберт тряхнул головой и с пальца сбросил ленту.
— Пьян, Васька, чугунный зад! Супом опился! Успокой свою нервную систему!
Артиллерист заклокотал.
— Василий Лаврентьевич, перестань сеять панику. Расстрелять нашего пожилого пижона не могли, потому — не за что. Старые традиции! Престиж! Взбодрился капитан, запротестовал и сел на некоторый промежуток времени. Только и всего... Следовательно, я попрошу судовых специалистов каждого проверить свою часть. Завтра выходим в операцию.
— К черту операцию! Не верю! Ничему не верю! — кипел артиллерист. — Пусть мне его покажут, иначе я не согласен служить! Пойду на расстрел, к чертовой матери, но не в операцию! Слышишь, большевик?
— Слышу. — Сейберт вдруг стал выше и суше. — Слышу и предлагаю желающим расстреливаться явиться к комиссару. Прочим рекомендую заняться службой.
— Правильно, — решил, вставая, механик. — Надо осмотреть донки. — И ушел.
Артиллерист сразу остыл и грузной тушей осел на диване.
— Прытко начинаешь, Шурка... Посмотрим... — Покачал головой, пожевал губами и ушел стряпать, потому что был дежурным.
Штурман до обеда лег спать. Сон утоляет голод и примиряет с жизнью, а штурманская часть готова к походу.
В канцелярии жарче, чем обычно. События разворачиваются, а кочегары на том конце парового отопления не жалеют угля.
— Такие дела, ребятки. — Комиссар оглядел сидевших за столом и остался доволен. Эти пятеро не сдадут.
— Оружие отобрать, — сказал комендор Матвеев.
— Ничего не отбирать. Испугались, подумаешь, ихнего оружия. А для них оно — видимость. Поздно теперь отбирать — без него, может, хуже станут. — Комиссар говорил медленно, по очереди поворачиваясь к каждому из пятерых. — Оттого что думают на нас, будто командира пристукнули, — будут ласковы. Заберем в работу со всяким оружием.
— Не будем на берег пускать, — отозвался председатель коллектива.
— Зря мелешь, председатель. Арестуешь их, что ли? Какая тогда служба? Пускать-то будем, да только учредим надзор. Один командир сбежал, чтоб других не выпустить. Вот что.
— К белым сбежал? Как думаешь?
— А куда ему бежать-то? — Комиссар поднялся из-за стола и махнул рукой. Ладно. Даешь спать. Смотрите только, чтоб господа наши чего не напакостили.
— Не бойся, комиссар, посмотрим, — ответили пятеро.
Вот что случилось с Валерьяной Николаевичем Сташковичем.
Войдя в здание штаба вместе с комиссаром Шаховским, в совершенно пустом вестибюле он увидел пулемет. Пулемет стоял с продернутой лентой, готовый к бою и сплошь заплеванный семечками, и при виде его Валерьян Николаевич задумался.
Трудно идти на буксире революции, а главное — не к чему.
Он почувствовал себя вот этим, наверное, проржавевшим и определенно ненужным в вестибюле пулеметом. Никакой службы нет и быть не может.
Дойдя с комиссаром до двери с надписью мелом «Начальник штаба», извинился. Сказал, что по нужде на минутку отлучится, и вышел обратно через белый с облупленным золотом и зеленой сыростью зал.
От кислого махорочного духа перешел на улицу в резкий ветер и густую грязь. Выйдя, быстрыми шагами направился к Волге.
С верхней площадки высокой лестницы в последний раз взглянул на свой миноносец. Его он водил в боевые дни Балтийского моря и больше водить не будет.
Но сентиментальность была ни к чему, и миноносца за высокой, с резными украшениями пристанью почти не было видно.
Постоял немного над Волгой, пожалел о вещах, оставленных в каюте, и вернулся в город.
Улицы были пусты. Он шел долго и медленно, увязая в грязи, не замечая луж, пока на одном из желтых одноэтажных домов не увидел вывески врача по женским болезням.
В дверь этого дома постучался и, когда открыли, сказал хозяину, полному и взволнованному:
— Я пришел к вам как к интеллигентному человеку...
Представитель штаба оказался коренастым евреем в золотом пенсне и с редкой бородкой. Передавая Сейберту пакет с предписанием и любезно здороваясь, представился Горбовым.
— Рабинович, — неожиданно отрекомендовался судовой артиллерист.
— Это очень старый анекдот, — улыбнулся представитель штаба. — Горбов моя партийная кличка, но вам рано менять фамилию. Вы, кажется, Головачев?
— Он, несомненно, Головачев. Хороший артиллерист, но, к сожалению, глуп, — не поднимая глаз от предписания, ответил Сейберт.
Когда снялись, представитель штаба попросил разрешения подняться на мостик. На мостике стал в сторонке, чтобы не мешать. Молча курил махорку.
Артиллерист, стоявший на вахте, искоса на него поглядывал. Странное начальство: сильно штатское и невзрачное, однако внушает уважение. Заранее знал, что зовут Головачевым. Обстоятельный мужчина.