— Теперь старший лейтенант,-из последних сил сказал Ржевский и в упор взглянул на комиссара. Он самый страшный, этот комиссар, но бояться не годится... Само слово «комиссар» — зловеще. Что он скажет?
— Теперь уже не старший лейтенант, — улыбнулся комиссар, и от этой улыбки сердце бывшего лейтенанта остановилось. Что же дальше? — Отведите их обедать и выдайте им обмундирование. — И, взглянув на своего смертельно бледного собеседника, комиссар хлопнул его по плечу: — Держись, лейтенант!
Но лейтенант не удержался. У него подкосились ноги, и он с размаху рухнул на железную палубу.
Когда в полной темноте поднимаешься по лестнице, бывает, что на площадке сделаешь лишний шаг вверх. Нога, не встретив ступеньки, проваливается. Это безопасно, но очень неприятно. Так же неприятно, как опрокинуть в рот вместо водки рюмку воды, налитую шутливо настроенным приятелем. От такой рюмки можно задохнуться.
Бывший лейтенант Ржевский приготовился к расстрелу и, когда узнал, что вместо комплекта пуль получил комплект обмундирования, упал в обморок. А когда, очнувшись, осознал, что он больше не старший лейтенант,— потерял способность управляться и, как миноносец с перебитым в бою штуртросом, не держался на курсе.
В кают-компании он жадно хлебал горячий суп и залпом выпил чай с сахаром флаг-секретаря Фуше, но наотрез отказался от папиросы, твердо выговорив:
— От врагов своей родины принять не могу.
Решительно заявил, что он монархист, и не менее решительно, что все белые — прохвосты. Потом обругал комиссаров и сразу же высказал сожаление, что не служил с самого начала у красных.
Такая логика свободно может появиться у человека, свыше четырех часов просидевшего в холодной воде. После первых десяти минут холодная вода уже не освежает.
— Хотел бы у нас служить? Корабли наши, что ли, понравились? — осведомился командующий.
— Поганые пароходы!— возмутился Ржевский и начал с горячностью доказывать, что всю красную флотилию, безусловно, раскатал бы на своем «Салгире».
— Нет, — сказал командующий. — Не раскатал бы. Твой «Салгир» лежит на дне и решительно никуда не годится.
— Мы понравились, — догадался комиссар.
Ржевский хотел что-то ответить, но так и остался с открытым ртом и долго смотрел на комиссара выпученными глазами. Наконец опустил их и тихо сказал:
— Да.
Потом опять разгорячился и заговорил о белом флоте. Здесь есть служба, а там нет. Там отличные корабли и пушки. Много офицеров, хороших, плохих, каких угодно. Но нет команд. Комендорами — гимназисты, дальномерщиками — гимназисты, машинистами — студенты, кочегарами — благовоспитанные юноши, — это невозможно, от этого блевать хочется. А матросов на корабли почти не берут, потому что они сволочи и большевики.
И вдруг заметил, что его внимательно слушают. От этого неожиданно почувствовал какую-то новую уверенность в себе и даже улыбнулся. В конце концов, можно жить и без чина старшего лейтенанта, а у большевиков порядок и верная победа. Комиссар говорил, что до конца войны посадят в какой-то концентрационный лагерь. Что ж, пускай сажают.
— Товарищ комиссар, — неожиданно для самого себя сказал он, — дайте, пожалуйста, закурить.
Вечер спокоен, и горизонт чист. Команде выдали манную кашу с недельным пайком сахара, и она праздновала победу.
Сейберт, вызванный в штаб, медленно проходя мимо флотилии на «Данае», думал о не полученном в порту брезенте. Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы вырвать у командующего громовую резолюцию на рапорте.
Командир «Даная» долго и сурово жаловался на свою судьбу. Ему надоело быть извозчиком, развозить всякое начальство с корабля на корабль, подходить на ходу к этим чертовым бандурам, выуживать из воды каких-то белогадов и вообще гонять взад и вперед.
На «Буденном» в кают-компании снова заседание. Весь старший комсостав флотилии с хмурыми, озабоченными лицами, а на столе перед командующим голубой бланк из радиорубки. Неужели новое оперативное происшествие? И Сейберт почувствовал, что определенно не любит боевых операций на море и сильно хочет вернуться в Мариуполь. Довольно славы.
— Садитесь, Сейберт, — сказал командующий, не отрываясь от лежавшей перед ним бумажки. Все молчали, и от этого становилось тревожно.
— Нет, — вдруг сказал флагманский штурман, — не годится.
— Конечно, не годится, — согласился командующий. — Ваше предложение тоже ни к чему, Кисель.
Флагманский артиллерист вздохнул, и снова наступило долгое и тягостное молчание. Наверху громыхал штуртрос, а под ногами медленно пульсировали винты. Нет хуже тишины на идущем корабле.
— Сейберт, — сказал наконец командующий, — мы в затруднительном положении. Сейберт выпрямился.
— Слушайте, Сейберт, вы, кажется, умеете сочинять стихи.
— Стихи? Какие стихи?
— Всякие, — объяснил командующий, — с рифмами.
— Почему стихи? Допустим, что умею, но зачем?
— Для передачи по радио, — ответил комиссар и, взглянув на лицо Сейберта, расхохотался. Он никогда не смеялся так долго и громко, и за ним засмеялась вся кают-компания.