Переживала не зря – попутный «пазик» уже стоял на конечной остановке на всех парах – с открытой настежь дверью, нервно кашляя выхлопной трубой. Я везде была первой, и тут не задержалась, всех обогнала. Уже заняла переднее теплое место, как увидела посреди дороги тощенького паренька, на котором глыбой повис центнеровый дед. Ладненькая бабенка суетилась с деревенскими хохоряшками, узлами без счета, перетаскивая их по направлению к нашему автобусу на утоптанной скользкой площадке. По несвязным движениям и перекошенному рту старика определила сразу – после инсульта… Мысль еще не долетела до нужных извилин, а я уже неслась на подмогу со скоростью бульдожки, которой не терпится поймать жирного кота, на бегу слезно попросив водителя немного обождать нас.
Перекинув дедову руку на правое плечо, почти взвалив его на себя, начала громко считать, чтобы сразу всей компанией попасть в ритм – шофер предупредил, что ждать больше пяти минут не сможет.
– Раз, два, три, четыре… Раз, два, три, четыре… Раз, два, три, четыре…
Парнишка оказался на редкость смышленым. На счет «раз» он делал шаг вперед. На счете «два» я подцепляла под колено левой ногой дедово парализованное копыто, передвигала его с усилием, но довольно быстро. На «три» парнишка тянул окостенелую тушу больного вперед на себя. Я подтягивалась уже на «четыре». Быстро попав в ритм, мы управились за девять-десять переходов. Употевшая бабенка тяжело приходила в себя, у деда ручьем текли на воротник полупальто слюни, а парнишка, хоть и порядком замученный, сиял за троих весельем неуемной молодости.
Отдышавшись, Люба, так звали женщину, рассказала, что живут они с сыном Алешей в Омске, Две недели назад приехали забрать парализованного деда из дальней таежной деревеньки к себе в город. Дедов большой дом бросили на произвол судьбы, родни там никого нет, да и от самой деревни осталось только четыре жилых двора, кто помер, а кто давно переехал в благополучные места. Едут на перекладных уже больше суток, устали вконец, но в Омске их будут встречать, вот только бы здесь им до вагона как-нибудь добраться… Я молчала. Не хотелось мне вспоминать, как сама сначала пятнадцать лет выдирала из тяжелой болезни младшего сына, была ему не столько матерью, сколько другом, учительницей, медсестрой. А потом еще десять с половиной лет протаскала на себе больного мужа, сначала после инсульта, потом с онкологией. Тогда и научилась жить на «раз, два, три, четыре». Постепенно притихла и Люба.
Но как я не отмахивалась от тяжелых мыслей, воспоминания сами лезли в голову. Родом я с восточного Алтая – благодатных урожайных мест. В молодости по великой дурости переехала в маленький городок среди зон и военных частей – средний таежный север. Обычных людей за последние тридцать лет встречала мало, в суровом климате они не селятся, жила среди святых, героев и гадов. Словом, родилась ласковой и нежной, а стала оголтелой под стать обстоятельствам, всегда готовой к безразмерному труду и безразмерной обороне. За столько горемычных лет все же крепко задолжала людям, в лихой час всегда кто-нибудь да выручал, и Любку без всяких громких слов я не собиралась бросать посреди дороги.
Железнодорожная станция за раздумьями выскочила из-за домов неожиданно быстро. Довольно проворно выгрузили из автобуса узлы и узелки, но деда мы с Алешей передвигали с превеликим трудом, каждый шаг давался с боем. Больной не капризничал, он даже не мычал, только его парализованная нога теперь не волочилась, дед умудрялся просто вгрызаться ею в мерзлую землю, а сам поочередно отдыхал на наших спинах, в зависимости от того, кто наклонялся двигать его копыто. Мы с Алешей оба еле дышали. Сам дед весил слегка за центнер, да еще его полупальто, старинная «москвичка», прозванная в народе пылесборником, тянула на пудик с большим гаком.
Уже объявили посадку, а мы не преодолели еще и половину оставшегося пути.
– Алеша, помоги мамке, видишь, тяжело ей. И дедушка пускай передохнет на скамейке, успеем мы, не переживай, – отправила я парнишку к Любе на помощь.
– Ты что творишь, гад? – ткнула я кулаком деда в бок, как только Алеша отошел от нас. – Если не хочешь ехать, так зачем с места трогался? Подыхал бы один на своей заимке, а родню-то зачем гробить? По дому затосковал? Гнилушки пожалел, а кровь родную не жалко? Может, вон того бомжа на помощь позвать, посмотри, как ловко в урне роется, видать, дня три не жрамши… У меня две сотни есть, если ему заплачу, так он тебя в вагон по кускам затащит… а уж вшей натрясет, днем и ночью чесаться без передыху будешь… Да ты на Любку-то, бессовестный, посмотри, разуй глаза, сейчас упадет замертво, а барахло твое не бросает. До чего же славная бабеночка! И внучок у тебя золотой. А ты, пердун старый, хряк раскормленный, ничего не ценишь, ни любовь их, ни…
Я вовремя увернулась, чуть не прилетело мне от деда за ласковые слова… Зато ситуацию прояснила полностью: болен, спору нет, но двигаться может очень даже хорошо.
