Вернувшись в номер, Семен повалился на постель. Глухонемой сосед долго его разглядывал, низко нагнувшись над кроватью, а через несколько минут, покопавшись в чемоданчике, понимающе вручил на тонкой длинной ниточке пакетик черного чая «Принцесса Нури». Поскольку прихватить с собой в дорогу спасительную чесоточную мазь Семен второпях не додумался, то теперь смиренно запихал в рот пакетик с чаем и стал его посасывать, мысленно представляя, что это лекарственный леденец, родной брат чудодейственной мази. В засыпающем мозгу успела проскользнуть слабенькая мысль: «Странно как… Ехал в край сердце лечить, которое почему-то перестало болеть, зато сподобило животом маяться… Может, пока совсем не скрючило, оглобли назад домой надо разворачивать?..»
В беспокойных снах Семен всю ночь пытался выскрести из лужи и отнести на стеллаж в пристройку пассатижи с красными ручками. Начинал снова и снова, но всегда безуспешно. Разбудил его страшный грохот. Глухонемой сосед, стоя во весь рост на кровати, комнатными тапочками с громким мычанием гулко хлопал по стене, стараясь попасть в муху. Контуженное насекомое металось со страха под потолком, вместо того, чтобы благополучно затаиться в темноте под кроватью.
– Что я здесь делаю? – спросонья удивился Семен. Изо рта у него торчала длинная нитка, а остатки расползшегося чайного пакетика противно ерзали между языком и зубами. Живот не болел. Вообще больше нигде ничего не болело. До слезных судорог захотелось домой. В деревне сейчас тихо. Люди только начинают пробуждаться. Скоро Валентина пойдет доить корову. Пассатижи в грязи во дворе до сих пор валяются. До его приезда на место в пристройку их никто не положит. Что и говорить, дом без хозяина – сирота. Расчувствовавшись, Семен начал быстро заправлять постель, чтобы без промедления отправиться до автовокзала. Но остановил себя, представив грозный взгляд Валентины. А тут и мыслишка спасительная в мозгу замаячила: сначала он для вида сходит к врачу в поликлинику, и уж только потом, к вечеру, двинется до дома. За ночь и доедет. По правде говоря, и денег, впустую на дорогу потраченных, стало как-то сразу жаль. Коли такими деньжищами Бабанины в экономический кризис разбрасываться начнут, то семье скоро конец придет. На молодых и без того надежи нет, да если и он, хозяин, начнет куролесить… Род Бабаниных переведется, сгинет бесславно, как рой мух в осеннюю пору, на его детях и внуках эдак и закончится… Семену стало совсем стыдно, он собрался и пошел в поликлинику.
К сердечному доктору запись закончилась, как понял Семен, еще на прошлой неделе, но в объявлении на окошке регистратуры черным по белому было написано, что за хорошие деньги к кардиологу можно хоть сейчас попасть, причем – без очереди. Талон же к врачу-терапевту ему, как иногороднему, все же выдали – дополнительный.
– После всех зайдете, – пристыдила его медсестра, когда Семен, утомленный трехчасовым ожиданием, хотел прорваться на прием к своему терапевту.
– Вот она, городская справедливость: вперед всех пришел в поликлинику, а к врачу последним попаду, – слегка возмутился Семен Бабанин, но остался сидеть перед закрытой дверью, потому что терпение, чувствовал, в запасе еще имелось, да и торопиться особо тоже было некуда. После вчерашнего «Снежка» на еду его не тянуло, а до ночного автобуса времени оставалось хоть отбавляй.
Народ у кабинета скапливался всякий разный. Одни сидели со скучными лицами – больные. Другие развлекались созерцанием стен и деталей чужой одежды – любопытные, определил Семен. Некоторые умничали. Одна дородная дама в глубоком возрасте величественно изрекла:
– У каждого врача имеется собственное кладбище.
Сказала и замолчала. Как в рот воды набрала. Сидит и молчит. Смотрит очень внимательно на дверь кабинета. Семена передернуло от ее слов, как от судебного приговора и чесоточной мази, вместе взятых. И другие люди тоже враз потускнели. Медленно поднимались и постепенно уходили, будто кто-то при них неприлично испортил воздух. Семену уходить пока было некуда, он лишь пересел от престарелой дамы подальше в угол, сурово запретив себе не только слушать, но даже смотреть на нее. И стал пытаться думать о добрых и важных вещах – о доме и семье. Но ничего хорошего на ум не приходило. Мысли в голову лезли глупые, если не сказать – страшные, будто кто-то очень злой нашептывал их ему:
