Последняя молоденькая учительница оставляет наставника в покое только через полтора часа после конца собрания. Она спешит мимо нас упругой походкой, и ее лицо словно бы тихо светится изнутри. Антонов с минуту молча смотрит в пустой актовый зал. Только сейчас становятся видны темные мешки у него под глазами и глубокие носогубные складки. Потом он не спеша убирает в старомодный кожаный портфель бумаги и ноутбук и наконец обращает внимание на нас:
— Вы меня ждете, молодые люди?
Отвечаю:
— Да, вас, товарищ Антонов.
Мой голос звучит отчего-то хрипло, как воронье карканье. Запоздало откашливаюсь.
Несмотря на усталость, старый учитель не выказывает никакого раздражения:
— Если не возражаете, давайте побеседуем на улице, в сквере. Здесь чрезвычайно душно.
— Разумеется.
Идем скучными казенными коридорами управления образования и выходим в сквер. На улице еще светло, хотя дневная жара наконец спала. Из динамиков, как обычно, играет ретро-музыка. Чистые детские голоса трогательно поют о прекрасном будущем, которое сейчас навсегда осталось в прошлом.
Испытываю иррациональное желание вымыть руки. Антонов доброжелательно смотрит на меня светлыми, окруженными сетью морщин глазами:
— Простите, не узнаю вас. Вы из области, верно?
— Да нет, — мямлит Олег. — Мы не из области и вообще… не педагоги. Мы как бы по другому вопросу.
Никакие легенды тут не нужны, да и нет у нас легенд. Достаю и распахиваю корочки:
— Товарищ Антонов, нам нужно уточнить, где и как вы провели отпуск.
Старик изучает удостоверение, и на лицо его ложится тень:
— Почему вы задаете этот вопрос? Вы обязаны знать. Я не в курсе, что имею право вам рассказывать. Свяжитесь с вашим начальством.
Да, предсказуемо — при вербовке законопослушных граждан Кукловод прикрывается компетентными органами. Ему это не сложно, с его-то опытом… Так, нужно что-то сказать:
— Возникли новые обстоятельства. Вам нужно дать объяснения. Транспорт сейчас подъедет.
Антонов бледнеет:
— К-какие еще объяснения? Я же задание вашей организации выполняю! Или вы не…
Вздыхаю:
— Мы как раз — да. А вот те, с кем вы работали раньше… Мне очень жаль.
Лицо Антонова из бледного становится синюшным, на виске выступает крупная капля пота, руки начинают хаотично двигаться. Голос враз теряет энергичность и внятность:
— Но они же… у них были д-документы, и я звонил, проверял…
Антонов роняет портфель, судорожно хватается за рубашку на груди, дергает ее, оторвав пуговицу, потом начинает медленно оседать на землю. Подхватываю его, почти доношу до скамейки. Поворачиваюсь к Олегу — тот уже звонит в скорую.
— Это же р-ради детей… — бормочет Антонов. — Чтобы все было… н-нормально… хотя бы… у них…
Сирена Скорой помощи заглушает льющуюся из динамика песню:
Олег хватается за телефон, едва тот успевает пискнуть, читает сообщение и радостно орет:
— Он жив! Антонов будет жить! Был приступ, но ничего серьезного, состояние стабильное, он в сознании и разговаривает. Гос-споди, спасибо тебе… Хотя бы этого человека я не убил.
Губы Олега дрожат, волосы на висках мокрые от пота — хотя вечер принес прохладу. Такой он, мой братец: эмоциональный, уязвимый, все принимающий близко к сердцу. Значит, Олег — не психопат. Он — нет.
Мы так и сидим на скамейке в сквере возле муниципального управления образования. Умом понимаю, что надо бы пойти поужинать — много времени прошло после утренней Любиной яичницы — но отчего-то при одной мысли о еде к горлу подступает комок.
На мой телефон приходят одновременно два сообщения. Еще не прочитав их, я уже примерно понимаю, что там.
Первое — от Юрия Сергеевича:
«Твой план одобрен. Местонахождение Надежды установлено. Готов вылетать сейчас?»
Второе — из двух слов — от Алии, с ее революционного номера:
«Все готово».
Опускаю веки. Нет, я не возомнил себя суперменом, который с ноги открывает двери высоких кабинетов, и могущественные спецслужбы делают, как он сказал, просто потому, что он так сказал. С Алией все понятно, она рада снова подсосаться к ресурсу — черт знает как, но эти пауки договорились. А Юрий Сергеевич… он, как говорила в таких случаях моя бабушка, хочет чужими руками жар загребать. Как бы ни был безумен мой план, в случае провала Штаб теряет только меня… а я и так уже потерян, ведь Кукловод не угомонится, пока меня не убьет. Я до сих пор не в бронированной камере не потому, что такой свободолюбивый, а потому, что там от меня не будет толку — чтобы выполнять свою функцию, мне нужно гулять по городу, наблюдать, общаться с людьми. Для Штаба я уже по существу списанный расходный материал, и если паче чаяния моими руками удастся устранить врага — с паршивой овцы хоть шерсти клок. А если не удастся — докажут, что я действовал сам по себе, такой неуправляемый…
Все это неважно теперь. Отвечаю Юрию Сергеевичу одним словом:
«Готов».
Что тут рассусоливать.
