"Значит, она считает меня мальчишкой!" - подумал я.
- А что в Доме пионеров? Как там? - поинтересовалась она.
"Значит, она думает, что я до сих пор хожу в Дом пионеров!" - отметил я.
- Хорошо, что ты не поехал. Кажется, ты собирался к родственникам папы? - спросила она.
"Папа! Еще недостает, чтобы она спросила меня, почему я не имею усов и бороды!"
А я ведь уже два раза брился отцовской безопасной бритвой. Правда, когда дома никого не было, и, может быть, специально ради нее. Даже порезался один раз. Я старательно сбривал пушок, но щетины не появлялось.
О бритье речь не зашла.
- Ну, а как твои родители? Как мама?
Она всегда спрашивала меня о родителях и обязательно о матери, хотя не знала их.
- А канал Москва - Волга тоже вам подчиняется? - неожиданно спросил я.
Это была хитрость.
- А почему ты интересуешься? Да, - подтвердила она, - подчиняется.
- Просто у нас газета канала Москва - Волга печатается, - объяснил я как можно спокойнее. - "Сталинская трасса" называется. Знаешь?
- Где - у вас?
Как раз именно такого вопроса я и ждал.
- В типографии. Я ведь в типографии работаю. "Московский большевик". Ну где "Вечерка" печатается, и "Московский большевик", и "Советский метрополитен", и другие газеты, - как можно внушительнее сказал я.
Мне показалось, что она поражена. И хорошо! Я и собирался поразить ее. Не работай я сейчас, как настоящий взрослый человек, мы, быть может, и не пошли бы в "Эрмитаж" на Утесова. Ведь и билеты на Утесова, страсть какие дорогие билеты, я купил из своей первой получки.
В парке было много военных. Я второй раз в жизни попал в "Эрмитаж", и впервые вечером. Мне не хотелось признаваться в этом, а она сама сказала:
- Как здесь хорошо! Я и не думала, что тут так...
В Москве было уже трудновато с питанием, а в "Эрмитаже" продавались бутерброды, и миндальные пирожные, и мороженое. По коммерческим ценам. Мы попробовали все.
И Утесова мы видели впервые.
- Тебе нравится? - спросил я под конец второго отделения.
- Очень!
Впрочем, я и сам понимал, что она довольна. Понимал по лицу ее, по тому, как она аккуратно сложила и спрятала в сумочку программу концерта, когда мы выходили из парка. Значит, будет показывать своим подругам.
Потом мы шли по вечерней полузатемненной Москве. Шли, как ходили когда-то до войны из Дома пионеров. Теперь Москва была не такая, как раньше, и все же это была она: людная, беспокойная, близкая.
У подъезда Наташиного дома мы сразу же попрощались: по радио прозвучал сигнал воздушной тревоги. Я заторопился. Пошел по Пятницкой, в сторону Красной площади. У Климентовского переулка я не выдержал и развязал шнурки ботинок. Отцовские ботинки, обутые специально ради сегодняшнего вечера, ужасно жали.
Это была не первая учебная воздушная тревога в Москве.
Во дворе мне попало. У ворот меня поймал Боря Скворцов и обругал последними словами. Боря имел на это полное право. Я действительно забыл, что во время воздушной тревоги должен находиться на посту - на крыше нашего дома. Неделю назад нас зачислили в состав добровольной пожарной дружины, начальником которой был управдом, а заместителем Боря Скворцов. Дважды я уже дежурил на крыше, но сегодня... Откуда мне было знать, что именно сегодня будет тревога!
- Что ты шумишь, и так еле добрался! - рявкнул я на Борю. - Сейчас иду...
Проводив Наташу, я и правда с трудом добежал до дома. Несколько раз меня останавливали патрули, дважды штатские дежурные, и все доказывали, что во время воздушной тревоги нельзя бегать по улицам. Я уверял всех, что должен срочно попасть домой, даже врал что-то для большей убедительности. К счастью, мне верили и отпускали.
Боря быстро сообразил, в чем дело:
- Свидание? Роман? Тогда все! Молчу! Понимаю! И ничего не спрашиваю...
У Бори, помимо всех прочих достоинств, перед которыми я преклонялся, был такт. Он не проявлял любопытства.
- А сейчас иди на пост, - миролюбиво сказал Боря.
Мой пост, то есть крыша, находился как раз над нашей квартирой, и я на минутку забежал домой. Мать собралась было отчитывать меня, но я перебил:
- Все знаю. Некогда! Я - дежурить!
Я выскочил в коридор, затем в дверь на черный ход и поднялся по чердачной лестнице на крышу.
Как раз прозвучала очередная воздушная тревога - уже третья в этот вечер. Такого еще не случалось!
И небо сегодня было не таким, как всегда. Теплое, звездное, летнее московское небо. Лучи прожекторов исчертили его. Они скрещивались, расходились в разные стороны и вновь соединялись. Где-то ухали зенитки. Где-то далеко и вдруг совсем близко, чуть ли не с соседних крыш. Горизонт пронизывали трассирующие очереди.
Внизу - во дворе, и в переулке, и в соседних домах слышались крики:
- Третье окно справа - выключите свет!
- Штору! Штору на втором этаже опускайте.
- Гасите свет! Кому сказано - гасите!.. Свадьба! С ума, что ли, сошли!
