Абсолютная трансцендентность Единого, его полная изолированность от всего прочего и даже его полная несравнимость ни с чем другим, конечно, у Плотина на первом плане, как и у Платона символ Солнца тоже здесь фигурирует на первом плане. Однако при всем том Плотин вовсе не чужд понимать Единое как источник всего существующего, как энергию, как регулирующий принцип. Это указывает на то, что при всей своей трансцендентности Единое у Плотина все же мыслится гораздо более конкретно. Приведем два-три примера.
У Платона (Parm. 138 а) Единое "не может быть нигде, ибо оно не может находиться ни в другом, ни в себе самом". Это звучит вполне негативно. У Плотина же Единое хотя и "до всякой сущности и даже не существует" (VI 9, 3, 36-37), оно все-таки (VI 9, 3, 21) есть, по крайней мере, "принцип в себе" (en heaytoi archen). Подобного рода выражение звучит, конечно, гораздо более позитивно.
У Платона (Parm. 139 ab) Единое "не движется ни одним видом движения... не покоится и не стоит на месте". У Плотина же, несмотря на полную трансцендентность Единого, "от него исходит первое движение" и также "от него исходит покой" (V 5, 10, 14-15), поскольку "природа единого является для всего порождающей" (VI 9, 3, 39-40).
У Платона (Parm. 141 а) "Единое не может быть моложе, старше или одинакового возраста ни с самим собой, ни с другим".
У Плотина же Единое "старше не по времени, но по истине, поскольку оно обладает первичной потенцией" (V 5, 12, 37-38).
У Платона (Parm. 142 а) для Единого "не существует ни имени, ни слова для него, ни знания о нем... Следовательно, нельзя ни назвать его, ни высказаться о нем... ни познать его". У Плотина же (VI 9, 4, 2-3) Единое познается не так, "как умопостигаемое, но в соответствии с его присутствием, более сильным, чем знание", так что (VI 9, 4, 12-14) "мы высказываемся и пишем, посылая к нему, и [сами тем самым] пробуждаясь от слов для его созерцания (thean)". Подобного рода сопоставления текстов Плотина и Платона безусловно свидетельствуют о гораздо большей напряженности и экзальтации Плотина в отношении Единого, чем это было у Платона, хотя логика перехода от множественности к абсолютному единству у обоих философов одна и та же.
б) Как это ни странно, но у Платона не только нет специального учения об Уме, но все упоминания о нем, при всей их важности, чрезвычайно разбросаны у него и только в результате нашего специального исследования могут быть сведены в единое целое (ср. выше тексты из "Государства", "Филеба" и "Тимея"). Платон говорит, например, о "парадейгме", о "демиурге", о возникновении из того и другого первичных идей, которые, очевидно, представляют собою не что иное, как старших, или первичных, богов, а также и о возникновении ума во вторичном смысле слова, под которым он понимает младших, или звездных, богов. Но ровно нигде здесь не говорится об Уме как о таковом. Можно разве только привести такие краткие тексты из Платона: "Ум - благоустрояющий, а также причина всего" (Phaed. 97 с); "Ум у нас - царь неба и земли" (Phileb. 28 с); "Мудрость и ум без души никогда, пожалуй, не возникли бы" (там же, 30 с); "Ум устрояющий все устрояет" (Phaed. 97 с); "Ум - всего этого водитель" (Legg. XII 963 а). Что же касается Плотина, то рассуждениям об ипостасном Уме посвящены не только целые главы и трактаты; но, можно сказать, вся V Эннеада и значительная часть VI Эннеады в основном только и посвящены этому ипостасному Уму то в отдельности, то в связи с его функциями как внутри трех ипостасей, так и за их пределами. О смысловом функционировании, правда, не столько Ума, сколько идей у Платона можно читать еще во многих местах. Но это не платонический ипостасный Ум.
Что касается "Души", то и здесь у Плотина говорится неизмеримо больше, чем у Платона. Как мы знаем, к Плотину перешли такие рассуждения Платона, как диалектика Души в смысле первоначала в "Законах"; четыре аргумента о бессмертии души в "Федоне"; некоторого рода внешне производящая впечатление дуализма души и тела аргументация в "Федоне"; колесница душ в "Федре"; загробная судьба души и предызбрание душами своей судьбы в "Государстве". Но и это все не сравнить с экзальтированной рефлексией понятия и судьбы души у Плотина, у которого тоже посвящены этому целые трактаты. Правда, у Платона имеется довольно странное учение о двух мировых душах, доброй и злой (Legg. X 896 с - 897 а), которое, насколько нам известно, у Плотина отсутствует. Нам кажется, однако, что отсутствие этого платоновского учения у Плотина - только случайность, поскольку и у Плотина и у Платона это вовсе не было каким-то космическим дуализмом. Ведь у обоих философов Единое есть вообще совпадение любых и каких угодно противоположностей. Поэтому и противоположность добра и зла в космосе нисколько не беспокоит ни Плотина, ни его учителя Платона.
