Поскольку "ум" есть "способность суждения", а "эйдос" есть "эстетическая идея" и "энергия" есть "воображение", мы должны теперь сказать так. У Плотина само бытие выходит из собственных недр и начинает оформляться. Оно оформляется так, что порождает из себя разум. Этот разум может быть теоретическим и практическим. Наиболее зрелая форма его наступает тогда, когда он, вбирая в себя всякое возможное инобытие, становится "способностью суждения", а именно, как сказал бы Кант, "рефлектирующей способностью суждения", то есть когда рассудок не судит о частном с точки зрения общего, но когда частное (инобытие) дано, а общего еще нет и его еще надо найти. Находя это новое общее, уже на основе рефлексии под инобытием, разум бытия обогащается и усложняется, он становится эстетическим. Но вот, мало и этого. Выйдя из своих недр и оформив себя в эстетическую идею, бытие, по Плотину, начинает и творить по этим идеям, то есть творить самого себя, но уже в виде произведения искусства. Бытие становится гением, а его продукты - воображением. Но его продукты есть ведь не что иное, как оно же само. Следовательно, само бытие переходит на ту стадию, где оно становится воображением. Софийный ум есть гений, а выразительно-энергийный ум есть выражение и, значит, воображение самого бытия, само бытие как воображение. Энергии, эманации Единого и суть воображение, исходящее из Единого, когда Единое - не объект воображения, а его единственный и абсолютный субъект, носитель. Единое начинает воображать; это значит, что оно изливается в инобытие бесконечно-мощными и вечными эманациями. Это значит, что существует космос, единственное, подлинное и абсолютное произведение искусства. Когда Плотин говорит о гении, то это - не тот маленький человеческий гений, о котором так гениально рассказал нам Кант. Это - космический принцип, принцип организации бытия; тут само бытие есть гений. И когда Плотин говорит об эманации, то это не те натуралистические, вещественные истечения, в свете которых всегда "понимался" неоплатонизм просветительской метафизикой. Это - чисто смысловые сущности, текучие сущности, синтез сущности и становления, когда из неподвижной сущность делается творящей и вечно играющей, но пребывая по-прежнему в сфере чисто умных потенций. Таким образом, если с чем сравнивать неоплатонические эманации Единого, io не с каким-нибудь извержением вулкана или водным источником, но именно с продуктивной способностью воображения у Канта, учитывая, конечно, всю опытную и стилистическую несравнимость обеих философских систем.
Вот чему учит нас сопоставление Плотина с Кантом. В этих странных и современному сознанию уже не понятных философских образах Плотина мы начинаем узнавать довольно обычные трансцендентальные схемы кантианства, а через это и вся система Плотина оказывается вполне переводимой на язык западноевропейской философии. Не какая-то вздорная и нелепая слепота и каприз темного невежества заставляли Плотина разрабатывать его учение об уме, об эйдосах, об эманациях, об Эросе и о гениях. Это делалось им в силу непреодолимой общечеловеческой потребности осознать бытие в смысловых (а не грубо вещественных) понятиях, и делалось им так же четко и зорко, как и у знаменитого европейского профессора, но часто и гораздо глубже, складнее и проще. Однако это не значит, что Плотин должен быть немцем конца XVIII в. Он - эллин, эллин самой глубокой, самой зрелой, самой сознательной эпохи античного мира. И вот почему у него - не гений, но космический Эрос, не эстетическая идея, но софийный ум, не воображение, но эманация, не вещь-в-себе, но абсолютный свет Первоединого и не произведение искусства как проекция субъективного представления, но вечный, блаженный в себе и прекрасный космос.
5. Телеология у Плотина и Канта
После всего предложенного взаимоосвещения Плотина и Канта всякий, изучавший "Критику способности суждения", несомненно, задаст следующий вопрос. Если Плотин учит об объективной космической красоте, а не о субъективных принципах ее a priori, то почему мы для сопоставления с ним берем у Канта критику эстетической силы суждения, а не телеологической силы суждения? Как известно, Кант делит критику силы суждения на эти две части, причем "под первой понимается способность судить о формальной целесообразности (иначе называемой субъективною) на основании чувства удовольствия и неудовольствия, а под второю - способность судить о реальной целесообразности (объективной) природы путем рассудка и разума" (Введ. VIII). Казалось бы, при чем тут "эстетическая" способность суждения, когда "телеологическая" способность суждения есть прямой дублет плотиновской объективной целесообразности? Этот вопрос, однако, не так прост, и его специальным разрешением мы и закончим наше сопоставление Плотина с Кантом.
