Действие романа классика израильской литературы XX века Авраама Б. Иегошуа, которого газета New York Times назвала израильским Фолкнером, охватывает всего семь предпасхальных дней. И вместе с тем этот с толстовским размахом написанный роман рассказывает сложную, полную радости и боли, любви и ненависти историю большой и беспокойной семьи, всех ее трех поколений. Это полифонический памятник израильскому обществу конца семидесятых, но одновременно и экзистенциалистский трактат, и шедевр стиля, и мастерски придуманное захватывающее сплетение историй, каждая из которых – частная, а все вместе они – о человеке вообще, вне эпохи и вне национальности. Как у любого большого писателя.
Copyright © 1982 by A. В. Yehoshua
Gerushim me'uharim, Hakibbutz Hameukhad, Tel Aviv 1982
Бенци узнал это, когда умерла бабушка. И он заплакал. Смерть пахла. И он снова почувствовал этот запах. И узнал его. Этот смрад…
Дедушка в самом деле приехал, за окном шел дождь, мне это не снилось, я помнил, как они разбудили меня и показали меня ему, как они и обещали, что разбудят меня и покажут ему, как только самолет прилетит, разбудят, даже если я буду крепко спать, и только тогда я лег в постель. Поначалу я слышал, как они спорили в темноте, потому что папа не хотел зажигать свет, но мама сказала: я ему обещала, а папа сказал – у него будет еще куча времени, чтобы увидеть его, но мама настаивала, он уже три дня ждет и все спрашивает, иди, папа, взгляни на него, хотя дело обстояло не совсем так и свет включили, но я не мог открыть глаза, потому что мне было больно, но голос, новый и хриплый голос моего дедушки, который произнес: не могу поверить, что это вправду Гадди, я-то все время думал о нем как о младенце, а вы тут вырастили богатыря, великана. И он повторил это слово – «великан», на что мой папа рассмеялся и сказал: да, время не стоит на месте, он весь в нашу породу, здоровяк хоть куда, подумаешь, что он толстый, но когда увидишь получше, он не толстый, жира на нем нет. Сейчас я подниму одеяло и сам убедишься, ребята в классе зовут его кабаном, такой славный паренек, и от этих слов сладкая боль сжала мне сердце – как? почему? что это он?
Ш-ш-ш, Кедми, прошептала мама, ты разбудил уже ребенка, и она погладила меня по голове, чтобы я снова уснул, но было уже поздно, она опоздала, дедушка все услышал, что сказал ему папа, он ведь знает все. Вот если бы мама хоть сейчас рассказала бы дедушке про мои гланды, объяснила бы все… Но она только попробовала усадить меня в кровати, придерживая за спину, чтобы я не упал во сне, говоря при этом: нет, не спи, Гадди, сладкий мой, проснись, открой глаза, посмотри, кто приехал, посмотри на дедушку, и я открыл глаза и увидел дядю Цви, только сейчас он был весь в морщинах и на голове у него была шляпа, он показался мне ужасно высоким и морщинистым, и он плакал, и мама, подняв меня, протянула ему, а он подхватил меня и, пошатнувшись, чуть не уронил, но удержал, и его слезы падали мне на лицо, а он все повторял – он не помнит, он не помнит меня, ты помнишь меня, Гадди? А мама, тоже вся в слезах, говорила мне: ну вот видишь, он и приехал, мы же говорили тебе, а ты все не верил. Ты же сам хотел, чтобы мы тебя разбудили, и тогда я прижался к его колючей щеке и поцеловал его. Ну, хватит, сказал папа, забрал меня у дедушки и вернул в кровать, а сами они уже были у кроватки, где спала малышка, чтобы дедушка мог посмотреть и на нее тоже, но будить ее они не стали, потому что после этого ее уже было бы не уложить, а дедушка все поворачивался в мою сторону, пока папа не сказал ему: да хватит тебе, успеешь еще на него наглядеться, будешь смотреть, пока не надоест, всё… И погасил свет, и я уже почти уснул снова, когда он вдруг вернулся, откинул с меня одеяло – раз уж ты не спишь еще, услышал я, может, хочешь пописать… Давай, чтобы потом не опозориться. Я совсем не хотел, но он сказал – давай попробуй, всегда немножко есть, и он, подняв меня, помог мне всунуть ноги в тапки, отвел меня в туалет и спустил с меня штаны, а я увидел, что повсюду в доме горит свет, увидел разбросанные по полу сумки и чемоданы, и спину дедушки, который, не снимая шляпы, сидел и пил чай. Но выдавить из себя мне ничего не удалось, я с трудом удерживал голову, глядя на маленькое озерко чистой воды, пока папа, посвистывая, стоял у двери, и я соврал, сказал, что уже пописал, и спустил воду. Всё, сказал я, а папа сказал: всё? я ничего не слышал, но я снова сказал, что всё и подтянул штаны пижамы и отправился обратно в постель, чего он хочет от меня, проверяет все время, как полицейский, и я еще не успел улечься, как он уже укрывал меня одеялом, говоря – поцелуй меня, и я поцеловал его, и он меня тоже крепко поцеловал и удалился, и я почувствовал, что если бы не поторопился и подождал чуть подольше, то, пожалуй, сейчас и смог бы, потому что я не смог из-за того, что он свистел, и тут я провалился в сон…
