— Присядем? — закутавшись посильнее, спросил лорд, кивнув на скамейку. Обыкновенная деревянная скамейка, но какой же уютной и правильной она выглядела в этом лунном саду.
— Хорошо, — я села и тоже укуталась посильнее.
— Холод как никогда отрезвляет. Вы не замёрзли?
— Немного, — ответила я, наблюдая за тем, как ветер неохотно играет с голыми ветками и взъерошивает холмики павшей листвы.
— Так теплее? — спросил лорд, при этом не шевельнувшись. Но стало действительно теплее.
— Мне нравился холод.
— Я немного, чтобы вы не простудились. — Я благодарно улыбнулась.
— Ночь… Никогда не понимала, почему девочки боялись ночи. Мне всегда казалось, что именно ночь укрывает нас от невзгод дня. Заставляет забыть, что мир существует, в свете, где всё видно в истинном облике: всё самое ужасное и прекрасное.
— Да, ночь скрывает всё, потому-то и боялись — не видели, где враг, а где друг.
— Когда у тебя нет друзей, тебе нечего бояться, ты просто готов к нападению врага, а за этот малый промежуток времени можешь насладиться настоящей тишиной мира. Той тишиной, которой лишён мир днём.
— Вы никому не доверяете?
— Нет… Последние два года я провела в группе, там этому учат.
— И не разучились не доверять?
— Этому сложно научиться и ещё сложнее разучиться.
— В этом вы правы. — Он потянулся во внутренний карман пальто, вынул оттуда серебряную фляжку.
— Будете? — протянул её мне.
— Это алкоголь?
— Да, — встряхнув фляжку, сказал он. — Простите, глупо получилось…
— Нет! Я возьму! — Я взяла фляжку и, выпив несколько больших глотков, закашлялась, зажмурив глаза и зажав рот рукой. — Спасибо! — вернула фляжку. Лорд положил её обратно.
— Вы не будете?
— На одном глотке я не остановлюсь.
— Ваш Линг сжигает алкоголь из вашего организма, как только вы засыпаете.
— Да, так и есть. Откуда вы знаете?
— Рассказали, — я махнула рукой. Голова закружилась, а тело заволокло приятным теплом. — Я сегодня узнала очень паршивые известия.
— Я понял, у вас была истерика. Вы так смеялись… так счастливые люди не смеются.
— Знакомо?
— Самым тесным образом.
Мы смотрели на деревья, в небо, на отражение капель на каменной дорожке, на всё что угодно, но не друг на друга.
— Знаете, что я делала в детстве?
— Что?
— Я заводила себе друзей. Вот только все мои друзья были душами. Я их привязывала к себе, от этого они не могли уйти.
— У ребёнка должны быть друзья, — пожав плечами, сказал лорд, вглядываясь в звёздное небо.
— Меня тогда заперли на неделю. Я не видела ни живых, ни мёртвых. Абсолютное одиночество…
— Вы боитесь одиночества?
— Нет, там я и поняла, что бояться одиночества гораздо хуже, чем быть одиноким.
— Страх делает всё безобразным, бояться ошибки гораздо страшнее, чем её совершить.
— Вы уверены? — я резко посмотрела на мужчину. В лунном свете он был прекрасен. Он медленно опустил взгляд на меня.
— Да. Ведь если ты боишься ошибки, ты бездействуешь. А бездействуешь — значит, заведомо проиграл. И эта слабость будет глодать косточки твоей души всю жизнь, если в конце концов не сведёт с ума. — Он говорил прямо мне в глаза.
— Как бы вы поступили, если бы от вас зависела судьба, пусть и виновных, но добрых душ? Но цена, которую вы должны заплатить, для вас является непомерной.
— Непомерная цена… — вдумчиво проговорил он. — Они виновны? Значит, в своё время сделали свой выбор… и, видимо, это был не самый правильный выбор. Если от этого зависит только судьба двух душ…
— Трёх! Моей тоже! — перебила я.
— Высшей жизни угрожает ваша работа. Интересно, что за дело, в котором нужно делать такой выбор… Простите, я посоветовать вам не могу. В силу своей неосведомлённости.
— Да, я знала это. Да и вопрос был скорее риторический.
— Вам бы цвести, как цветок на солнечном лугу, а вы всё больше входите во мрак. — Лорд процитировал мирового классика Шональда Миро Голадо.
— Меня взрастили в темноте, и свет мне более неугоден, — закончила я, как нельзя лучше подходящую в нашем случае цитату.
Мы замолчали…
— Когда вы были счастливы в последний раз? — спросил меня лорд, чуть пододвигаясь ко мне.
— Мне кажется, я не умею быть счастливой. Всю жизнь у меня есть только одна цель — вернуться домой. И побыть хоть ненадолго ребёнком своих родителей. У нас многие болеют этим, но с возрастом забывают об этом и заводят уже свою семью. А я нет. Я и сейчас хочу этого — маму, папу и яблочный пирог, — улыбнулась я, вспомнив этот аромат, и сама себе удивляясь, как легко я раскрываю самое сокровенное. То, что я долгое время скрывала даже от себя, сейчас спокойно рассказываю ему.
— Поэтому вы не захотели, чтобы узнали о вашей способности сотрудничать с Роналисом?
— Да. Когда чего-то очень хочешь, сама жизнь уводит вожделенное у тебя из-под носа.
— Мне об этом можете и не говорить… — мы затихли. И ветер решил, что его долг — заполнить эту тишину шелестом листвы и звоном далёких колокольчиков.
— Как вас зовут? — спросил лорд едва слышно. Я подумала, стоит ли отвечать. Да в конце концов, к чему скрывать такую мелочь по сравнению с тем, что он уже знает обо мне.