Они донашивают старые платья своих хозяек, но вносят в них некоторую скромность, они не швыряются иностранными словами, и для них иностранные слова в их речи все еще – изюминки в торте.
Они душатся духами своих хозяек, но не злоупотребляют этим, и не ведут разговоров на литературные темы. И, наконец, если они и любят музыку, то выражают Свою любовь не тем, что говорят о Дебюсси, а тем, что напевают песенку или пытаются подобрать что-нибудь на рояле.
Вам не приходится по целым дням наслаждаться их обществом, – потому что их свободное время очень ограничено. Если им случается забеременеть, то они отправляются в деревню и не стесняются родить, произведя на свет Божий здорового ребенка и резонно полагая, что лучше иметь внебрачного ребенка, чем ничего.
– А как вы стали писателем? – спросила путешественница.
– Так же, как становятся кокоткой. Сперва ради своего удовольствия, а потом для удовольствия других. В один прекрасный день находишь человека, который готов оплатить ваши старания, и потом продолжаешь делать то же самое за плату.
– Но прежде вы преподавали философию?
– Увы, мои ногти были слишком чисты для того, чтобы я мог заниматься наукой. Директор института возненавидел меня, и тогда я занялся литературой.
– Вы пользуетесь такой популярностью! Должно быть, немало людей хотят познакомиться с вами. Им всем хотелось бы побеседовать с вами.
– Увы, их ожидает разочарование. Полагают, что писатель не может говорить, не произнося значительных и интересных слов, как многие думают, что акробат не может идти по улице просто, не совершая сальто-мортале. Лучше не блистать ни умом, ни красноречием, ни остроумием, – тогда люди начинают предполагать, что вы обладаете всем этим в гораздо большей степени. А чем вы заполняете свою жизнь, сударыня? Вы развлекаетесь?
– Да! Но если бы знали, до чего скучно развлекаться!
– А вы верны своему мужу?
– Мне кажется, что быть ему верной гораздо элегантнее, чем изменять ему.
– В данном случае дело не в этом! Измена явление, порождаемое взаимным влечением!
На путешественнице был темно-коричневый костюм, придававший ее лицу матовую свежесть опала.
– Я прочла все ваши книги.
– В самом деле?
– Скажите хотя бы, что это вам льстит.
– Собственно, в том, что читают книги, которые пишутся для того, чтобы их читали, нет ничего удивительного.
– Я тоже могла бы стать писательницей, – призналась дама. – Моя жизнь – это тема для прекрасного романа.
Все женщины убеждены в том, что самый рядовой случай их жизни мог бы явиться отличной темой для романа. Бедные женщины! Все они убеждены в том, что они центр мироздания.
– Но вы, конечно, знаете, – продолжала Кончита (все испанки всегда зовутся Кончитами), – как смотрят приличные родители на то, что их дети хотят окунуться в мир искусства. Ради родителей я отказалась от своего намерения и ограничиваюсь тем, что думаю и не пишу. А вы… вы, должно быть, много путешествуете и владеете многими языками?
– Владеть многими языками совсем не обязательно, достаточно знать из каждого языка ровно столько, сколько требуется для того, чтобы иметь возможность заказать себе комнату и спросить женщину, любит ли она вас.
– И на каком языке вы предпочитаете спрашивать об этом?
– На том языке, на котором женщина готова ответить мне «да». Сударыня, вы уже знаете, где сегодня полагаете заночевать?
– В ожидании, пока мне удастся найти квартиру, я остановлюсь в отеле. Я телеграфировала в «Литуанию» и в «Кристалл-отель», но по нынешним временам для того, чтобы получить в отеле комнаты, надо располагать очень хорошими рекомендациями. Я боюсь, что мне придется пройти крестный путь по всем отелям. А вас никто не ждет?
– Нет. Я одинок.
– И у вас нет подруги?
– В Булгомии у меня их две или три.
– И вы любите всех трех?
– Для того, чтобы не любить ни одной из них, я разбавляю подлинное чувство водою побочных увлечений. И тем самым все эти увлечения взаимно нейтрализуются.
– И вы не чувствуете потребности иметь одну постоянную, действительно любимую вами подругу?
– Ах, я отлично знаю, что это такое! Сначала я получаю пылкие телеграммы, переживаю период страстного увлечения, чтобы потом выслушивать, что я трус, неблагодарный, что у меня нет сердца и что я эгоист, такой же эгоист, как и все остальные мужчины… Писатель не должен любить. Влюбленный мужчина перестает быть мужчиной и человеком искусства.
– Он не может больше писать?
– Разумеется, он сможет написать еще несколько вскормленных его влюбленностью произведений, но создать что-нибудь значительное можно только с трезвою головой. Произведение искусства порождается любовью, но любовь эта должна быть далеко в прошлом.
– О ваших любовницах никогда ничего не слышно.
– Это, должно быть, потому, что у меня никогда не было любовниц. Большинство женщин, которыми я обладал, были продажными женщинами.
– Это ужасно! Как можете вы пойти к продажной женщине, которая раздевается перед вами, хотя десятью минутами ранее не знала вас?
