Он снял очки, шляпу, вытер пот со лба. Он знал, что сейчас лицо красное. Сара говорила «покраснел» и объясняла это его стеснительностью, мальчишеской застенчивостью, она так и не поняла, что это обыкновенная злость. Такая хитрая, но ведь глупая.
Например, она не знала, что он еще года три назад раскрыл ее обман с птицами. Она указала тогда на больное дерево и заявила, что видит там птицу, но мгновение назад он сам смотрел на то же дерево и ничего там не заметил. И еще она была весьма неосторожна, она придумывала, что у зимородков окраска иволги или что видела дятла там, где их и в помине быть не может, как не бывает молчаливых соек или короткошеих цапель. Она решила, наверное, что он круглый идиот и проглотит все, что хочешь.
Хотя что он возмущается – он ведь каждый раз ей подыгрывает. И зачем, спрашивается? Зачем он бегает за ее выдуманными птицами, притворяясь, что поверил? Он знает почему: он понимает, что она его разыгрывает, но не понимает зачем. Она ведь не просто злится – есть куча других способов выместить злость. Он не хотел ведать о реальной причине, что еще не оформилась в его мозгу и пугала своей обреченностью. Да, она врала ему про птиц, но их совместная жизнь держалась вот на таких маленьких обманах. Он боялся играть в открытую, это означало бы конец, и тогда все притворное обрушится, и они будут стоять посреди руин и растерянно смотреть друг на друга. И нечего будет сказать, и вот к этому Эдвард не готов.
Да ведь она будет все отрицать. «О чем ты говоришь? Да нет же, я видела. Улетела вон туда. С какой стати мне выдумывать?» И будет смотреть на него спокойными, ясными глазами, неколебимая как скала.
Эдвард вдруг представил, как вылетает из зарослей, словно Кинг-Конг, хватает Сару и швыряет ее в жертвенный колодец. Только бы вышибить из нее этот взгляд, ласковый и тусклый, честный и надменный, как у мадонн на фламандских полотнах. Уверовать в собственную святость – вот как это называется. Она никогда ни в чем не виновата. Она не была такой, когда он с ней познакомился. Но и колодец не поможет: падая, она посмотрит на него, и на лице будет не страх, а какое-то материнское раздражение, будто он пролил какао на белую скатерть. И она обязательно одернет юбку. Ее всегда волновало, как она выглядит со стороны, всегда.
Нет, нельзя бросать Сару в священный колодец одетой, что-то есть в этом непристойное. Он помнит иллюстрации из разных книг, что читал, готовясь к поездке. (Да, и еще Сара считает, что готовиться к поездкам не нужно.
– Тебе разве не хочется узнать, куда ты едешь? – спрашивал он.
– Приеду и увижу, – говорила она. – Какой-нибудь статуе от этого не хуже, не лучше. – Эдварда бесили такие заявления, и даже теперь, когда они сюда приехали, она не хотела слушать его рассказы и давала ему тихий отпор, по обыкновению притворяясь, что не слышит.
– Это Чак-Мооль[27], видишь? А на животе – жертвенное блюдо, туда они клали сердца. А бабочка на голове означает, что душа отлетает к солнцу.
– Эдвард, ты не достанешь мне лосьон для загара? Кажется, он в большой сумке, в левом кармашке.
И он доставал ей лосьон, и ему было тоскливо, потому что она снова одержала верх.)
Нет, она не подходит для принесения в жертву, хоть с лосьоном, хоть без. Люди давали согласие, чтоб их туда бросали, или же они сами прыгали: они обращались к богу дождя, чтобы пошел дождь, даруя плодородие. Те, кого топили в колодце, были посредниками между людьми и богом. Прежде Сара должна пройти очищение в этой каменной парильне у колодца. А после, обнаженная, преклонит пред ним колена, прикрыв рукой грудь в знак покорности. Он мысленно присовокупил украшения: золотое ожерелье с нефритовым медальоном, золотой венец, обрамленный перьями. Волосы, которые она обычно заплетает и закалывает на затылке, будут ниспадать с плеч.
Он вспомнил ее тело – пусть в его воображении оно будет стройнее, более упругим, – и захотел эту абстрактную женщину. Только так он мог распалить себя, и это все, что он испытывал к Саре – одно только безотносительное вожделение. Чтобы хоть как-то заняться с ней любовью, ему требовалось мысленно ее одеть. Он вспоминал прежние дни, до того, как они поженились. Словно другая женщина, так непохожи Сара прежняя и теперешняя. Тогда он боготворил ее тело, белый золоченый кубок, к которому он прикасался осторожно, с нежностью. И ей это нравилось: она была на два года старше и гораздо опытнее, но принимала его – неуклюжим, благоговейным, и не смеялась. Почему она так переменилась?
Порой он думал, что это из-за ребенка, который умер при родах. Потом Эдвард говорил, что нужно рожать снова, и она вроде соглашалась, но так и не забеременела. Они больше не поднимали этой темы. «Вот и все», – сказала она тогда в больнице. Доктор сказал – великолепный младенец, глупая случайность, такое бывает. После этого она не восстановилась в университете, да и работу не стала искать. Сидела дома, убиралась, смотрела через его плечо на дверь или в окно, будто ждала чего-то.
