Гид хлопнул в ладоши, прося внимания. Сара слушала его вполуха: с нее было достаточно. Гид начал свой рассказ:
– Раньше говорили, что в этот колодец бросали только девственниц. Интересно, они что, проверяли? – Он умолк, надеясь, что его шутку оценят. Кто-то рассмеялся. – Но это предположение неверно. Позднее я расскажу вам, как мы узнали, что было на самом деле. Вот это – алтарь, на который клали жертву богу дождя Тлалоку…
Две женщины присели рядом с Сарой. Обе в широких хлопчатобумажных брюках, на ногах – босоножки на высоком каблуке, на головах – широкополые шляпы.
– Ты залезала на самую высокую стену?
– Ни за что в жизни. Я попросила Альфа и сфотографировала его снизу.
– Не понимаю, зачем они вообще все это строили.
– Гид же сказал – такова была их религия.
– Ну что ж, по крайней мере, нашли себе занятие.
– И решили проблему безработицы. – Обе женщины рассмеялись.
– Долго он еще будет нас таскать по этим руинам?
– Откуда я знаю? Я уже сама как руина. С удовольствием вернулась бы в автобус.
– А я бы рванула по магазинам. Хотя тут ничего не купишь.
Сара слушала их и вдруг оскорбилась. Как им не стыдно? Минуту назад она сама думала точно так же, но теперь ей хотелось защитить колодец от этих особ. У одной на сумке были наклеены пошлые соломенные цветы.
– Мне кое-куда нужно, – сказала женщина с сумкой. – Я не успела сбегать, народу было тьма.
– Возьми салфетку, – сказала вторая. – Там нет бумаги. Кстати, там грязь по колено.
– Тогда я лучше в кустики, – сказала сумчатая.
Эдвард поднялся с коряги, нога затекла. Надо идти обратно. А то Сара начнет допытываться, хотя сама отослала его туда не знаю куда.
Он пошел обратно по тропинке. И вдруг в кустах мелькнул оранжевый вспорх. Эдвард развернулся и посмотрел в бинокль. Они прилетают, когда их меньше всего ждешь. Да это же иволга, едва заметна между листьями, но он видел ярко-оранжевую грудку и темное полосатое крыло. Ему очень хотелось, чтобы это оказалась иволга с хохолком – он их никогда прежде не видел. И он начал молиться про себя, чтобы птица вылетела из укрытия. Но странное дело, птица впервые показывалась ему, и на этом волшебство заканчивалось. Что ж, остаются еще сотни видов, которые он не увидит никогда. Сколько бы он ни нашел птиц, всегда остается еще одна, а потом еще. Может, потому он и продолжал искать. Иволга запрыгала по ветке и спряталась подальше в листву. Вернись, прошептал он, но птица улетела.
Эдвард был счастлив. Может, Сара и не соврала и действительно видела эту птицу. Даже если и не так, птица все равно прилетела, потому что он об этом просил. Они сами знают, когда показаться людям, когда им есть что сказать – передать послание, сообщить тайну. Ацтеки считали, что колибри – это души мертвых воинов, но почему не все птицы, почему только воинов? Почему не души нерожденных детей? «Алмаз, драгоценное перышко» – так, согласно «Жизни ацтеков», они называли нерожденного ребенка. Кетцаль, что в переводе означает «перышко».
– Вот эту птицу я хочу увидеть, – сказала Сара, когда они перед поездкой просматривали книгу «Птицы Мексики».
– Это хохлатый кетцаль, – сказал Эдвард. На картинке была птица с красно-зелеными перышками, они переливались всеми цветами радуги. Он объяснил тогда Саре, что птица кетцаль переводится как птица-перышко. – Вряд ли мы ее увидим, – прибавил он. Он сверился с графой среды обитания. – Влажный тропический лес. Вряд ли мы попадем во влажный тропический лес.
– И все равно, вот эту птицу я хочу увидеть, – сказала Сара. – Ее, и больше никакую.
Сара всегда упряма, когда чего-то хочет или чего-то не хочет. Если они приходили в ресторан и она не находила в меню того, что ей хочется, она вообще сидела голодная. А если и ела, то совсем чуть-чуть. Как вчера вечером, например. И бесполезно убеждать ее, что это самый вкусный ужин за все время, пока они здесь. Она никогда не срывалась, не теряла самообладания и стояла на своем. Ну скажите на милость: кто, кроме Сары, станет утверждать, что в Мексике понадобится складной зонтик, это в период засухи-то. Он спорил с ней, спорил, говорил, как это бессмысленно и зачем тащить лишний груз, но зонтик она все равно взяла. А вчера днем пошел дождь, настоящий ливень. Все побежали прятаться, толпились у стен и дверей храма, а она раскрыла зонтик, стояла под дождем и торжествовала. Это его взбесило. Даже когда не права, она каким-то образом умудрялась быть правой. Ну хоть бы раз она признала… что? Что и она способна ошибаться. Вот что его злило – она считала себя непогрешимой.
И он знал, что, когда умер младенец, она винила в этом его. Он до сих пор не знает почему. Но не из-за того же, что он тогда вышел за сигаретами? Он же не думал, что младенец родится так быстро. Он не был рядом, когда ей сказали про ребенка, – она приняла этот удар одна.
– Никто не виноват, – говорил он ей снова и снова. – Ни врачи, ни ты. Была перекручена пуповина.
– Я знаю, – говорила она и никогда его не упрекала, и все равно он чувствовал этот упрек – она была окутана им, как туманом. Но Эдвард не мог воскресить ребенка.
