Вдруг раздался совсем другой звериный рык. Густой и приглушенно-раскатистый, словно гром по весне. Секунда и его прервал визг напоминающий собачий скулеж.
Я решилась открыть глаза. Изрыгая утробный рык, огромный черный тигр повалил на зеленый ковер отчаянно-злобно огрызающегося волка.
Белые клыки разъяренного зверюги тянулись к шее черного и огромного тигра. Не знаю чьей победой закончилась бы эта жестокая схватка. Мой перстень Правительницы внезапно решил проснуться. Полыхнуло красное пламя, раздался отчаянный визг полный боли и ужаса. Мерзко и удушливо запахло паленой шерстью.
Я почувствовала, невероятную слабость и мягко завалилась на бок, а дальше плотная тишина накрыла меня черным покрывалом. Я впервые в жизни потеряла сознание.
Терять сознание дело очень и очень скверное. Это я теперь знала точно. Мало того, что в течении нескольких, бесконечных словно сама вселенная минут, твоей безвольной тушкой вольны распоряжаться совершенно чужие люди, так ты еще доставляешь немыслимое удовольствие публике, которая всегда была жадной до всяческих сенсационных и шумных скандалов. Фотографы постарались на славу и на пользу своего кармана, они продали свою добычу во все газеты. И как сговорились запечатлеть меня в самом неудачном ракурсе.
Размышляя так, я с отвращением разглядывала себя на четких от многочисленных вспышек фотографиях. Они крупным планом украшали собой первые развороты всех столичных газет. Публика могла лецезреть Николь Соррель, которая сломанным манекеном застыла на пестром ковре непонятного и тесного помещения. Приподнятый подол неприлично, почти непристойно, до самой кружевной резинки тонких чулок открывал вид на вполне себе стройные и красивые ноги. Белая шея и грудь пикантно выделялись на черном фоне тесного платья, а приоткрытый рот казалось источал стон удовольствия. Не удивлюсь, что ради этого снимка были куплены все тиражи газет. Слишком уж порочной и чувственной получилась на фото Николь Соррель, так некстати упавшая в обморок.
Хуже моих фотографий были лишь заголовки над ними. Крупный, четкий шрифт черными и жирными мухами басовито гудел о грандиозном скандале случившемся на ежегодном мероприятии, которое проводила в своем особняке эта самая Николь Соррель. Выскочка и недоразумение магического мира, умудрилась не только опозориться, застыв на фото сломанной игрушкой, но и убить достопочтенного Двуликого, оставив от него лишь обгорелую шкуру. Правда, газеты путались в последовательности освещаемых событий. Одни утверждали, что я вначале жестоко убила, а затем рухнула в обморок. Другие заявляли, что как только очнулась, так сразу и погубила невинную, беспорочную душу, достойнешего Двуликого.
Но все газеты единодушны были лишь в одном - Николь Соррель, подобна обезьяне размахивающей опасным артефактом. От нее исходит угроза бедным Двуликим. Правдолюбцы всех мастей гневно требовали призвать меня к ответу. А проще говоря, посадить в тюрьму, судить и ликвидировать, как чуждый и очень опасный элемент.
Молодые волки-оборотни требовали моего пожизненного заключения, а еще лучше смертной казни. Наблюдая из окна пикеты буйных молодчиков, я с трудом сдерживала себя. Хотелось выйти за высокие, чугунные ворота и разобраться с этими истошными горлопанам. Мечтательно представляла себе, как сила перстня Правительницы корежит их тела. Жалкий скулеж этих наглых молодчиков наверное звучал бы для меня музыкой. Но вздыхала и отходила подальше. В кого я превратилась! Никогда раньше я не была столь кровожадной!
- Ну, добился своего?! Прицепился как репей! - шептала я себе под нос, глядя на тусклый красный камень.
В ответ Перстень предпочитал молчать. Неясно и таинственно вспыхивал красным огоньком, словно насмехаясь. Мои попытки стащить его с пальца были безуспешны, он сидел будто его приклеили.
Под стражу меня конечно не заключили и в тюрьму не упекли, к большому сожалению леди Глории, но под домашним арестом я оказалась в очередной раз.
Возбужденно-радостный мистер Чандлер возобновил следствие. Он вцепился в меня словно лис в курицу. Такое сравнение приходило мне на ум всякий раз, когда смотрела на мелкие и острые зубы следователя, на фанатичный огонек в его светло-карих глазах. Казалось дай ему волю, и мистер Чандлер вопьется в мое горло, жадно причмокивая и рыча.
Следствие длилось уже три месяца. С нудной, неспешной, почти с садисткой дотошностью, собирались улики против Френка Лобоуса, которого я нечаянно, в порыве страха превратила в жалкую горстку пепла. Мистеру Чандлеру очень хотелось выставить меня безжалостной убийцей, опасной для общества человечкой у которой не все ладно с головой. Но факты вещь упрямая. К тому же я не позволила сломить себя. В этом мне помог Арчибальд Баффа.
