Мы идем в тишине. Я шла в приют без какой-то заготовленной речи или плана. Мне неловко, словно лишилась дара речи. Я убираю ладони с ручки коляски, и мама, не сказав ни слова, становится на мое место. Это так просто – и так правильно, – что слезы наворачиваются мне на глаза.
Я не могу отправить ее в тюрьму. Я так хочу, чтобы она осталась в моей жизни. Она нужна мне. Нужна Элле.
На причале еще больше людей. Дети носятся туда-сюда, выпуская пар после праздничных дней без прогулок. Я вижу, как мама поглубже натягивает капюшон и опускает голову. Надо было пойти в какое-нибудь тихое местечко: что, если мы увидим тут кого-то из знакомых?
Парк аттракционов на набережной закрыт на зиму, кегельбан не работает.
Мы проходим к краю причала и смотрим на море. Серые волны накатывают на подпорки пирса.
Мы обе пытаемся понять, о чем же нам поговорить.
– Как Рождество праздновали? – Мама находится первой.
Эта тема настолько проста и привычна, что я чувствую, как во мне нарастает смех. Я ловлю мамин взгляд, и она тоже начинает смеяться, и вот мы уже хохочем и рыдаем, и ее руки обнимают меня, я вдыхаю ее родной, такой знакомый запах. Сколько раз мама обнимала меня? Недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно.
Когда наши рыдания затихают, мы садимся на лавку, и я подтягиваю коляску Эллы поближе.
– Ты расскажешь полиции? – шепчет мама.
– Не знаю.
Некоторое время она молчит.
– Дай мне пять дней, – вдруг выпаливает она. – До Нового года. Позволь мне провести какое-то время с Эллой, дай мне узнать ее. Не принимай решение до тех пор. Прошу тебя.
Так просто согласиться. Отложить решение. Мы сидим в тишине и смотрим на море.
Мама берет меня под руку.
– Расскажи мне о своей беременности.
Я улыбаюсь. Кажется, что это было так давно.
– По утрам тошнило ужасно.
– Боюсь, это наследственное. Когда я тебя вынашивала, меня тоже все время рвало. А изжога!
– Ужас! Я на последних месяцах таблетки от изжоги пригоршнями ела!
– А еды странной какой-нибудь хотелось?
– Морковки в шоколадной глазури. – Видя ее выражение лица, я смеюсь. – Не суди меня строго, пока сама не попробуешь.
На набережной дует хлесткий ветер, но внутри меня нарастает тепло. Когда женщины в нашей группе поддержки молодых матерей жаловались, что их родители лезут к ним с непрошеными советами, я думала, как же мне хочется, чтобы мама поделилась со мной опытом ухода за ребенком. И как бы меня ничуть не раздражали ее попытки вмешиваться в воспитание малышки, как бы я ценила каждый ее визит, каждый звонок, каждое предложение помочь.
– Когда я была беременна тобой, мне все время хотелось оливок. Никак не могла ими наесться. Папа говорил, что ты родишься похожей на оливку.
Мой смех обрывается, и мама поспешно меняет тему:
– А как Марк? Он хорошо к тебе относится?
– Он отличный папа.
Мама с любопытством смотрит на меня. Я не ответила на ее вопрос. И я не знаю, что на него ответить. Хорошо ли он ко мне относится? Он добрый и заботливый. Он меня выслушивает, помогает мне по дому. Да, он хорошо ко мне относится.
– Мне очень повезло, – говорю я.
Марк не обязан был оставаться со мной, когда я забеременела. Многие мужчины не остались бы.
– Я бы хотела с ним познакомиться.
Я уже собираюсь сказать, что это было бы замечательно, но, увы, она не может, когда я вижу выражение ее лица. Она настроена решительно.
– Ты не можешь предлагать такое… Это невозможно.
– Думаешь? Мы могли бы сказать ему, что я твоя дальняя родственница. Что мы давно не общались, потеряли связь или… – Она умолкает, отказываясь от этой идеи.
В горбатых волнах под пирсом я замечаю какое-то движение. Чью-то руку. Голову. Кто-то есть там, в воде. Я уже вскакиваю, когда понимаю, что этот человек купается, а не тонет. При одной мысли о плавании в этой ледяной воде меня бросает в дрожь. Я сажусь обратно на лавку.
Откладывая решение до Нового года, я даю себе четыре дня с мамой – до того, как я либо обращусь в полицию, либо позволю маме сбежать туда, где ее не найдут. В любом случае у меня есть четыре дня, прежде чем нам с мамой придется проститься – опять.
Четыре дня на то, о чем я мечтала с рождения Эллы. Семья. Марк, Элла, мама и я.
Я думаю.
Она ничуть не похожа на женщину на снимках, которые видел Марк. Мама сильно исхудала, постарела, ее волосы теперь черные, а новая прическа сильно меняет овал лица.
Можем ли мы…
– А ты уверена, что никогда с ним раньше не встречалась?
Мама удивленно поднимает брови, слыша такой неожиданный вопрос.
– Ты же знаешь, что не встречалась.
– Полиция нашла в твоем ежедневнике визитку Марка. – Я стараюсь говорить спокойно, но в моем голосе все равно звучит обвинение. – Ты записалась к нему на прием.
Я внимательно всматриваюсь в ее лицо, нахмуренные брови, движение челюсти, когда она закусывает нижнюю губу. Мама не поднимает глаз от досок пирса и рук пловца, взметающихся в воде.
– А! – На ее лице проступает облегчение, она разгадала эту тайну. – Психотерапевт в Брайтоне.
– Да. Ты записалась к нему на прием.
