Его окружили несколько бойцов, так что я с трудом протиснулся к нему. Из-за побоев я не узнал парня. Да и как его можно было опознать — лицо превратилось в сплошное раздутое кровавое месиво, штаны ниже пояса окровавлены, правой кисти не было. У меня волосы на жопе зашевелились от увиденного. Разве способен человек сотворить такое с человеком?
Мирошнеченко был без сознания, но ещё жив. Его, действительно, нужно было доставить в больницу. Каким образом, блять? Я метался по территории, придумывая мыслимые и немыслимые планы, как отвезти бойца в город и при этом выжить самому.
Понятное дело, что желающих покидать дачу, рискуя жизнью, не нашлось. Все были в таком же ахуе оттого, что произошло с нашим товарищем.
Пока мы рядились, кто повезёт Мирошниченко и какой дорогой, пацан скончался. К тому времени все, кто был в нашей группе, уже проснулись и всыпали на улицу, чтобы поглазеть на истерзанный труп парня. Олэська вместе с другими гражданскими плакала.
Я и сам готов был разрыдаться. У меня в голове не укладывалось, что делать дальше. Я Мирошниченко даже допросить не успел. Мне казалось, что северяне уже выдвинулись в нашу сторону, следом за пацаном и вот-вот будут здесь.
Ужас, горе и паника захватили меня полностью, так что я снова впал в какой-то ступор, не в силах рассуждать мало-мальски здраво.
Рано или поздно нам бы пришлось вступать в бой с северянами. Пора, наверное? После того, что эти твари сделали с Мирошниченко, я понял одно — лучше не сдаваться в плен живым и их не щадить. Собаке — собачья смерть!
— Кто разговаривал с Мирошниченко? — спросил я, окинув взглядом притихших бойцов. — Что конкретно он сказал?
— Они наткнулись на северян на подходе к городу, — севшим от волнения голосом тихо прохрипел Федорченко. –Их пытали, а потом убили всех. А Мирошу к нам послали сказать, чтобы мы тоже сдавались. Больше ничего. Теперь северяне знают, что мы здесь! Товарищ капитан, мы же не будем сдаваться?
— Не будем! Мирошниченко сказал, где северяне? С какой стороны он пришёл?
— Со стороны объездной дороги, — махнул рукой дежурный, указывая направление.
— Ну, что, мамкины сосунки? — стаскивая с головы кепку, обратился ко всем Димон. — Есть ещё борзые, желающие покинуть наш бравый строй? Может, в город сгоняете? Или до сельпо за куревом?
Ответом ему была гробовая тишина, в которой отчётливо слышались отдалённые звуки где-то идущего боя и всхлип Олэськи.
— Всем приготовиться! — отдал я приказ. — Пленных не брать, живым не сдаваться! Бейтесь насмерть, если не хотите закончить, как Мирошниченко!
Бойцы нехотя разбрелись по участку, разобрав оружие. Труп Мирошниченко я велел убрать за угол дома и накрыть брезентом. Я просто не знал, что с ним делать. Закопать его в огороде? Без гроба? Не по-человечески это было. Оставлять его лежать среди живых, тоже было некрасиво. Пусть полежит пока там. Не до него, ей-богу! На жаре он уже к утру начнёт вонять, но о живых нужно было думать в первую очередь.
Было ошибкой привозить сюда гражданских. Я думал, что так я смогу защитить сестру, когда она рядом, когда на виду, а получилось, что я притащил её в самую жопу. Смогу ли я теперь уберечь её? Может, меня самого первого и завалят?
Всё, что я мог сейчас сделать для гражданских — это раздать им шлемы и бронежилеты. Хорошо, что среди них детей не было.
— Серёжа, дай мне тоже автомат? — попросила Олэська.
Я посмотрел на её хрупкую фигурку, сгорбленную под тяжестью бронежилета, и усмехнулся. Она-то куда?
— Сами справимся! — уверенно заявил я, понимая, что это враньё.
Гражданских мы спрятали в подвале с хорошим запасом еды и воды. Надо было дать Олэське оружие. Надо было...
По-хорошему нам бы свалить с этой дачи, но я не знал куда. Выжить здесь, приняв бой, больше шансов, чем нас застанут врасплох где-нибудь в пути.
Что потом? Да хер его знает.
Потянулись долгие часы ожидания. Нервы звенели у всех. Весь день мы провели, как на пороховой бочке. Мы устали всматриваться в даль в поисках движения, прислушиваться, в страхе услышать звук моторов или голоса, заебались ждать, что с неба прилетит мина. Северяне не напали к обеду и к вечеру тоже. Может, они и не собирались нападать?
Стемнело. Мы всё-таки похоронили Мирошниченко на заброшенном участке через две улицы. Я боялся, что нас кто-нибудь увидит и пристыдит, но, к счастью, в этой части посёлка не было ни души.
Спать бы лечь, да какое там!
Я пошёл проверить, как там Олэська в подвале, когда меня позвал Федорченко, перехватив на полпути.
— Товарищ капитан, с нами вышли на связь! — доложил он.
— Кто?
— Не представились! Запросили командира! Говорят на берлесском. Чисто.
У меня сердце оборвалось. Сейчас северяне будут нас запугивать, потом окружат и убьют. У меня вся жизнь перед глазами пронеслась, пока я шёл к рации. Мысленно я дважды застрелился из Стечкина, зажатый со всех сторон врагами.
Подойдя к рации, я собрался. На меня Федорченко смотрел, заглядывая в рот. Хотя бы перед ним я должен быть хладнокровным и мужественным. Я, сука, его командир!
— Капитан Котов на связи! — чётко крикнул я в рацию.
