Началась многодневная маневренная война между хорошо обученными, снабженными новыми винтовками и лыжами солдатами финляндской буржуазии и сестрорецкими рабочими, у которых были лишь трехлинейки образца прошлого века. В радиусе трех верст они держали оборону в незнакомой им местности, где с каждого холма могла ежеминутно посыпаться очередь.
Восков обходил бойцов, а точнее — переползал от группы к группе, чутьем находил своих за холмами, не раз рискуя нарваться на белофиннов. И люди, среди которых он появлялся прямо из штаба со свежими вестями, голодный, измученный, но со своей широкой улыбкой, еще больше оттенявшей его резкие скулы, — эти люди прозвали его между собой «скользящим военачальником».
— Ты как гадалка, — сказал Федор Грядинский, когда, поминутно проваливаясь в сугробы, они пересекали группу холмов под двусторонним кинжальным огнем белофиннов. — Где пули свистят, там и Восков.
Они перебежали еще десяток метров, и Восков отозвался: — А ты как думал! Где еще может быть место большевика? Где соловьи свистят?
Позади раздался стон. Андреев сказал:
— Ребята, в нашего Прокофьева угодили…
Молодой белокурый паренек, совсем мальчик, которого он хорошо помнил по страстным речам в завкоме, был залит кровью. Он поднял его на руки, попросил пулеметчиков:
— Доставьте парня на санях на станцию да скажите Маше, чтоб вылечила и выходила. — По щеке его проползла и застыла слеза.
И снова они пробирались по холмам в метель и вьюгу, мешая белофиннам слить свои разрозненные группы в единый отряд. Они не думали в эти минуты, что выигрывают для революции дорогое время, не знали еще, что участники восстания в Гельсингфорсе, благодаря раутской операции, успели уйти в подполье. Они шли, повинуясь голосу своей совести и приказу своего «скользящего военачальника»:
— Вперед! За революцию!
— Вперед, вперед же!..
Они бежали впятером — комвзвода Тарханов, двое курсантов и Лена с Сильвой. Их маленький оперативный отряд по борьбе с ракетчиками еще не открыл своего счета. И каждый раз, докладывая начальнику школы, Тарханов, как подшучивали инструкторы, «округлял поражение».
— Запеленгована одна ракета, пеленг продолжаем.
— Молодцы, — Кардов понимал юмор, — но в следующий раз запеленгуйте и вражеского лазутчика.
Сегодня лазутчик не должен уйти. Едва над улицей взлетела сигнальная ракета, они увидели тень, шмыгнувшую под арку. Двор оказался проходным. Погоня разделилась. Услышав впереди пистолетный выстрел, выскочили на набережную.
— Плечо царапнуло! — крикнул курсант. — Вроде на том крылечке притаился!
Тарханов первым прыгнул на крыльцо маленького деревянного домика и распахнул дверь.
— Выходи!
Сильва не поверила глазам: на пороге появилась массивная фигура Зыбина.
— Это недоразумение, — сказал он своим ровным голосом, — здесь все уже спят.
Но когда в темном углу коридорчика курсанты подобрали портфель с ракетницей и рисованым планом микрорайона, а по распахнутому кухонному окну и грязным следам на подоконнике догадались, что лазутчик ушел, Зыбин сник.
— Он грозился меня убить… Я не смог с ним справиться…
— Молчать! — приказал Тарханов. — Вы один здесь живете?
— Один, хотя непостоянно. Остальные эвакуированы.
— Откуда ракетчик знал расположение квартиры? Как он мог войти, если вы уже спали и дверь была заперта?
— Он… Я… У него, наверно, свой ключ. Пощадите старика, — вдруг жалко пробормотал он.
Сильва не выдержала.
— А вы, Зыбин, щадили кого-нибудь в жизни? За что вас щадить?
Он всмотрелся в нее, узнал, хмыкнул:
— Запомнила меня ваша семья, мамзель? У, как я вас всех ненавижу…
— Я его сейчас пристрелю, — очень спокойно произнесла Сильва.
Он прижался к косяку, взвизгнул:
— Держите ее… Она фанатичка… Она может убить… Я не желал подохнуть. Они дали мне продкарточки… Да держите же ее!
— Кто он? Ты его знаешь? — закидали ее вопросами курсанты.
— Враг, — сказала Сильва. — И всегда был враг. Даже когда имена себе таскал из календарей. Ну-ка, назовите свое имя, Зыбин!
Но он со страхом смотрел на ее руки, хотя пистолета в них не было.
Тарханов доложил Кардову с подъемом:
— Согласно вашему указанию, лазутчик запеленгован.
Каждый день Сильва восстанавливала в памяти разговор с членом Военного Совета, пока, наконец, не сказала себе: «Забыли обо мне. Или некогда. Или отказ. Все равно нужно добиваться».
Школа готовила вечер отдыха. Лена и Сильва сочинили смешные куплеты и сценки о курсантской жизни. В разгар репетиции вошел Кардов.
— Концерт сдвигается, — объявил он. — Прибыл полковник для отбора. Разойтись по взводам.
Сильвины ученики входили к проверяющему одними из первых.
Полковник Сильву узнал, поздоровался, спросил:
— Экзаменоваться сегодня не будем?
Подумала: «Спросил без всякого интереса. Забыли».
— Да нет уж, товарищ полковник. Обжегшись на молоке, не дуть же на воду.
Полковник посмотрел уже внимательнее, не без иронии. Потом ее вызвал Кардов. Показал список «счастливчиков». Ее фамилия значилась первой.
— Опять вычеркнете? — произнесла механически, без всякого раздражения, как если бы утверждала, что снег белый.
