Позже полностью

– Она до сих пор убеждена, что я просто выдумал, будто вас вижу. В смысле, она понимает, что произошло что-то странное, потому что ребенок не может сочинить такую историю… Кстати, мне очень понравилось, что случилось с Джорджем Треджилом…

– Спасибо. Он получил по заслугам.

– Но она будет думать о произошедшем и придумает какое-то объяснение.

– Рационалистическое объяснение.

– Ну да. Если это так называется.

– Именно так.

– А вы можете как-то ей показать, что вы здесь? – Я вспомнил, как мистер Беркетт почесал щеку, когда миссис Беркетт его поцеловала.

– Я не знаю. Послушай, Джимми, ты знаешь, что со мной будет дальше?

– Извините, мистер Томас. Я не знаю.

– Значит, придется выяснить самому.

Он подошел к бассейну, в котором ему уже никогда не придется поплавать. Наверное, летом бассейн наполнят снова, но мистера Томаса здесь не будет. Мама с Лиз о чем-то беседовали вполголоса и курили одну сигарету на двоих. Вот, кстати, одна из причин, по которым мне не нравилась Лиз: из-за нее мама опять закурила. Она курила нечасто и только в компании с Лиз, но все равно.

Мистер Томас встал перед Лиз, сделал глубокий вдох и выдохнул ей прямо в лицо. У Лиз не было челки, которую могло бы сдуть потоком воздуха, ее волосы были гладко зачесаны назад и собраны в хвост, но она все равно прищурилась, как это бывает, когда ветер дует тебе в лицо, и отшатнулась. Если бы мама не схватила ее за руку, она бы, наверное, упала в бассейн.

Я спросил:

– Вы почувствовали? – Глупый вопрос. И так было ясно, что да. – Это был мистер Томас.

Который уже шагал прочь по дорожке, ведущей к его кабинету.

– Еще раз спасибо, мистер Томас! – крикнул я ему вслед. Он не обернулся, но на ходу поднял руку, а потом снова сунул ее в карман шорт. Теперь, когда я смотрел на него со спины, мне открылся отличный обзор на его филейную часть («декольте сантехника», как всегда говорила мама, когда видела на улице парня в джинсах с заниженной талией), и если для вас это снова избыточная информация, то опять извините. Он только что рассказал нам – за час! – весь замысел книги, который вынашивал несколько месяцев. Он не мог отказать в нашей просьбе, и, наверное, это дало ему право показать нам свою задницу.

Конечно, кроме меня, ее больше никто не видел.

Пора подробнее рассказать о Лиз Даттон. Это важно. Вы скоро поймете.

Она была одного роста с мамой, пять футов шесть дюймов[4], с черными волосами до плеч (когда они не были собраны в строгий хвост, одобряемый полицейским начальством) и отличной фигурой, которую мальчики в нашем четвертом классе называли «отпадной», будто знали, о чем говорят. У нее были замечательная улыбка, серые глаза и теплый взгляд. Если только она не злилась. Когда она злилась, ее серые глаза становились холодными, как дождливый ноябрьский день.

Она мне нравилась потому, что могла быть заботливой и внимательной, как в тот раз, когда у меня пересохло в горле и она принесла мне стакан с кока-колой из «Бургер Кинга», о чем я даже и не просил (мама вообще ничего не заметила, она была слишком сосредоточена на подробностях сюжета последней, ненаписанной книги мистера Томаса). Иногда, когда Лиз приходила к нам в гости, она дарила мне игрушечные машинки для моей постоянно растущей коллекции, и мы с ней неоднократно в них играли, вместе ползая по полу. Иногда она обнимала меня и трепала по волосам. Иногда щекотала меня, пока я не просил ее остановиться, потому что боялся описаться от смеха… что она называла «полить трусы».

Она мне не нравилась потому, что я не раз замечал – особенно после поездки к Брусчатому коттеджу, – как она изучающе на меня смотрит. Как на букашку под микроскопом. В такие моменты в ее серых глазах не было теплоты. И она постоянно пеняла мне за беспорядок у меня в комнате, хотя маме мой беспорядок вроде бы не мешал. Лиз говорила: «Мне больно на это смотреть». Или: «Ты так всю жизнь и проживешь в бардаке, Джейми?» И еще Лиз считала, что я уже вырос из того возраста, чтобы спать с ночником, но эту дискуссию мама пресекла сразу. Она просто сказала: «Отстань от него, Лиз. Он сам откажется от ночника, когда будет готов».

Что мне не нравилось больше всего? Она отнимала у меня изрядную долю маминого внимания и любви, которые раньше доставались мне одному. Гораздо позже, уже на втором курсе, когда я прочел труды Фрейда на занятиях по психологии, мне стало понятно, что в детстве у меня был классический случай фиксации на матери и я рассматривал Лиз как соперницу.

Ну, да.