Аллен: Томпкинс-сквер был центром духовных противоречий тех дней, и это было просто здорово. Вдруг, совершенно внезапно, у людей, занятых философской болтовней и наркотиками, появилась возможность попеть, продолбить интеллектуальный лед и выйти к всепоглощающей бхакти — это было действительно потрясающе!
Негры и пуэрториканцы тоже частенько музицировали на улицах со своими барабанами, исполняя конгу[22]. Но эти люди были ни на кого не похожи. Некоторые обрили головы, и это вызывало любопытство. В пении постоянно повторялись одни и те же слова, но и в этом была своя прелесть. Любой мог поучаствовать в пении. Сцена была открыта для каждого. Никаких отгороженных углов. Лица людей светились радостными, одобрительными улыбками, в глазах горело воодушевление, свидетельствующее о реальности такого способа общения, ибо построено оно на серьезной основе, а не просто на барабанных ритмах.
На Бхактиведанту Свами стоило посмотреть! Он старался петь громко, его брови были сдвинуты, лицо напряжено, вены на висках вздулись, а нижняя челюсть выступала вперед, когда он пел: «Харе Кришна! Харе Кришна!» — так, чтобы слышали все. В его облике было нечто необыкновенно притягательное, внушавшее симпатию. При этом он вкладывал в пение все силы, так что иногда оно становилось напряженным, и весь вид его говорил о предельной сосредоточенности.
Это была не демонстрация йогических упражнений в загородном ашраме или молчаливое стояние за мир. Это был настоящий хеппенинг[23], организованный самим Свами. Это было нечто новое, небывалое, и в этом мог поучаствовать каждый. Местным жителям, похоже, понравилось. Собралась такая толпа, что даже торговец мороженым подкатил свой лоток поближе. Рядом со Свами расположилась компания белобрысых ребятишек лет пяти-шести — они сидели просто так, от нечего делать. Неподалеку стоял, пристально уставившись на него, польский мальчик. Кто-то зажег ладан на раскаленных углях в металлической жаровне, и сладковатый дым обволакивал флейтистов, барабанщиков и поющих.
Свамиджи подал ученикам знак, и, поднявшись, они начали танцевать. Высокий, худой Стрьядхиша танцевал, подняв руки. Задние карманы у него были набиты листовками «Вечный кайф!». Рядом с ним в черной водолазке, с крупными четками на шее, раскачивался в танце Ачьютананда — его длинные, волнистые, почти курчавые волосы совсем растрепались. Вслед за ними поднялся Брахмананда. Они с Ачьютанандой встали лицом друг к другу, с поднятыми руками, как на картине с изображением киртана Господа Чайтаньи.
Те, у кого были фотоаппараты, протиснулись поближе. Ребята танцевали, переступая с ноги на ногу, и были похожи на ангелов. Они танцевали «Свами-степ», и их большие красные четки раскачивались в такт движениям.
Брахмананда: Я подумал, что раз уж встал, то, пока Свамиджи играет на барабане, я должен танцевать. Я думал, что будет оскорблением, если я сяду, пока он играет. Я танцевал целый час.
