Я даже смутился — вот уж никак не ожидал, что обо мне будут знать даже дети. Да, новости и слухи в прериях, распространялись куда быстрее, чем это могло показаться раньше…
— А ты хотела бы? Чтобы все жили, помогая друг другу?
— Нет.
Она дрыгнула ногой — я шел сквозь колючки, и одна из веток больно хлестнула ее по оголенной коже.
— Прости. Я случайно… Надо бы тебя одеть получше… в Форте девушки сошьют. А почему, ты против?
— У нас говорили, если вы станете главными, то нам придется на вас работать. А наши женщины и так очень много делают. Кремень никому не позволяет сидеть просто так.
— Раз они много работают, тогда что ж ты вся ходишь в рванье? Или, у вас мало шкур?
— Кремень редко охотится на зверя. Мы меняем шкуры у бродячих охотников, или он приносит их из поселка, что стоит у большого озера.
— А что он носит на мену?
Она промолчала. Я решил, что вожак их стана накрепко вбил в головку юной девчушки, что рассказывать о тайнах становища никому не следует…
— Соль… или яд.
— Яд? — Если с солью мне все было ясно, то второй предмет для обмена не совсем понятен. Впрочем, соль тоже нельзя достать так просто — наш поход за оной и жуткое членистоногое запомнились хорошо.
Своей шеей я ощущал почти оголенные бедра девчушки — назвать одеждой те полуистлевшие тряпки, которые на ней висели, постеснялись бы последние бомжи… А Белка еще и непроизвольно сжимала их, боясь упасть, когда я пригибался, чтобы пройти под очередным кустарником. Верхушки многих растений тоже имели колючки и острые шипы — следовало что-то набросить на ее тельце. Я остановился, решая, чем прикрыть девочку. Она истолковала остановку по-своему:
— Я сверху хорошо вижу! За нами никого нет! И впереди тоже!
— Тише… все ты знаешь.
— Не все. Наши мужчины много рассказывали — как прятаться, как кидать нож, как разжечь костер…
— А как не быть проданной своим же вожаком, не говорили?
Она чуть запнулась…
— Кремень всех старше… Когда Ласка попробовала меня защитить, он ее так ударил, что она упала, вся в крови. Остальные молчали. И потом… Он всегда повторял, что мы теперь стали другими. Дикими. И жить будем, как дикие. А про прошлое надо забыть. Потому, что, если его вспоминать, тогда придут те, кто будет охотиться на нас. Мама с ним часто спорила, но он никого не хотел слушать и всегда кричал громче всех.
— Ты не хочешь обратно… к своим?
— Теперь — нет. Ты сильнее Кремня, значит — будет так, как ты решишь. А он говорил, что теперь прав всегда тот, кто сильнее.
— Заладила — он сказал, он говорил…
Она сердито воскликнула:
— Но ведь это правда? Ты же сильнее? И все знают, что вы никого не боитесь! Даже тех, кто приходит в синих куртках!
— В синих куртках?
— Ну да, — она беспечно размахивала ногами, не давая мне разглядеть дорогу — Их все боятся, кроме вас. Так же?
— Ага… Похоже, у вас в становище до сих пор не знают, что боятся уже вроде, как и некого.
— Ну, почему? Ночью иногда приходят черные скорпионы… такие большие, что их прогоняют все вместе, иначе смерть. Собаки тоже, забегают… Тетку Хромоножку, прямо из землянки вытащили.
— И никто не вступился?
— А никого и не было. Кремень всех погнал к пескам — за солью. Только я да Рыжая. Но мы залезли на дерево — собаки не достали. Потом, наши вернулись — но Хромая уже была наполовину съедена.
Я замолк. Говорить с ребенком о том, что ей приходилось видеть… столько смерти и крови в таком возрасте! Но, похоже, ее эти события уже перестали так волновать:
— Еще Бурый был. Кремень убил его стрелой с ядом. Мы все вместе шкуру чистили, несколько дней — и из нее он велел соорудить шатер.
— Он заботится о вас?
— Он… злой. Его не любят. Все наши девушки плачут, когда он заставляет их ночевать в его землянке.
— Вот как? И что… Никто не пытался возразить? А другие мужчины?
— Охотники молчали. Но, мама…
На этот раз она умолкла надолго… Через несколько шагов на мое плечо упала пара капель — Зоя плакала, не издавая ни звука. Мне стало не по себе — сколько же нужно было пережить, чтобы вести себя так… по, взрослому.
— Она не хотела идти. Пыталась спорить… Кремень тогда велел, чтобы она у него жила, в землянке. А мама не согласилась. Тогда он… стал ее бить. Все отворачивались. Я вцепилась ему в руку, так он меня швырнул через кусты так, что я пришла в себя, только когда уже было темно. Что помню — он тащит маму, за волосы, к себе… Утром она вернулась — в крови и синяках.
Я скрипнул зубами — пока я и мои друзья боролись насмерть с бандой, другие, не менее зэков уверенные в своей безнаказанности, вовсю пользовались правом сильного…
Зоя оборвала себя на полуслове, и вся напряглась:
— Спусти меня. Кто-то идет за нами следом…
Не слишком доверяя девочке, я быстро опустил ее с плеч на землю — и только сейчас ощутил, что устал. Хоть и невесомая, но она находилась на моей шее несколько часов кряду — немало…
Я изготовил лук к стрельбе и указал ей на заросли:
— Замри в кустарнике. Этому тебя учили? И, если что увидишь, молчи. Не кричи, поняла?
