Тишина в зале стала полной, все прекратили дышать. Гудение камер заполняло промежутки между словами, свет прожекторов слепил, терпкий запах цветов лишал возможности дышать.
– Вовсе нет, – ответила Анника, – все гораздо серьезней.
– Ты не знаешь, о чем говоришь! – крикнула Карин Беллхорн.
Анника зажмурилась на мгновение, она нашла свою истину.
– Если человек не верит в собственные достоинства, только документы подтверждают его существование. А если никто не смотрит даже на них, он становится как бы вдвойне невидимым. И чем больше кричит и размахивает своими бумагами, чтобы его заметили, только сильнее раздражает всех, как назойливая муха. И одновременно есть кто-то другой, на которого все обращают внимание, воспринимают всерьез, кто-то, пожалуй, не заслуживающий этого…
– Ты что, с ума сошла? – взвизгнула продюсерша, но Анника как ни в чем не бывало продолжила.
– Карин, – сказала она, – ты размышляла о механизмах популярности больше, чем кто-то иной. Я думаю, тебя все достало. Все видели Мишель, но никто – тебя. – Анника перехватила взгляд продюсерши и сейчас смотрела ей прямо в глаза через зал, над головами публики. – Я понимаю тебя, Карин. Я знаю, почему ты сделала это. И Каина понимаю тоже. Когда долго остаешься невидимым, исчезаешь как человек. В конце концов решаешься на все что угодно, лишь бы получить право на существование.
Карин Беллхорн моргнула, Анника увидела, как она покачнулась.
– Револьвер лежал на полу, – сказала Анника. – Ты взяла его, он был липкий, но тебе и в голову не пришло из-за чего.
Продюсерша не ответила, тяжело дышала, жадно хватала ртом воздух.
Анника зажмурилась на мгновение, попыталась представить себе, как все происходило.
– Ты подняла револьвер, – сказала она. – Не почувствовала никакого веса, только холод металла. Он оказался легким как перышко, просто стал продолжением твоей руки.
Карин Беллхорн попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни звука.
– Мишель стояла там, говорила, а потом ты потеряла самообладание, поняла, что умрешь, если она продолжит.
Продюсерша уставилась на нее с открытым ртом.
– Выбор был между ею и тобой, – сказала Анника, – и тебе не составило труда спустить курок, ты почти этого не почувствовала.
У Карин Беллхорн побелело лицо, она судорожно пыталась сделать вдох.
– Только потом ты услышала хлопок и почувствовала отдачу. Сразу же осознала случившееся и поняла, что все рухнуло. Не так ли, Карин?
– Я только хотела, чтобы она замолчала, – пробормотала Карин Беллхорн.
Анна Снапхане таращилась на Аннику в мониторе, примостившуюся в оконной нише, на то, как взгляды всех находившихся в зале постоянно перемещались с Карин на нее и обратно. Солнце било Аннике в спину, и она сидела словно в золотистом ореоле. Ее волосы, казалось, сами излучали свет.
Анна сделала глубокий вдох. Ноги ее так дрожали, что она опустилась прямо на пол среди мешков для мусора.
Купалась в ощущении, что ей удалось не свалиться в пропасть, хотя и находилась на самом краю.
– Чем ты, черт возьми, занимаешься?
Голова Хайлендера выросла над краем горы изъятых и возвращенных видеоматериалов. Лицо липкое от грима, растерянное и злое, серебристый галстук сбился набок.
Анна попыталась ответить, но не смогла, закашлялась. Опустила глаза в пол, почувствовала, как подступают слезы и перехватывает горло.
– Это была не я, – наконец прошептала она.
– Не пытайся врать, – оборвал ее Хайлендер приглушенным от злобы голосом. – Парни прошлись по всем источникам звука в аппаратной. Это ты подключилась напрямую от себя и запустила что-то в линию внутренней связи.
Анна подняла на него глаза, слезы затуманивали взор.
– Не я выстрелила в нее. Я бродила возле автобуса и искала ее, но не я убила.
Она наклонила голову и разрыдалась, уткнувшись лицом в колени. Услышала приближавшиеся по коридору шаги, прижала к носу тыльную сторону ладони, попыталась взять себя в руки. Поднялась, покачиваясь.
В дверном проеме за мешками стало тесно от собравшихся там людей, она видела голову комиссара, подпрыгивающего от нетерпения.
– Мы должны убрать мусор.
– Осторожно! – сказал Хайлендер.
Мешки пришли в движение, один за другим оказывались в коридоре. Скоро комиссар стоял перед ней, бледный, с трудом сдерживал свои эмоции.
– Анника говорит, что ты нашла контрольную ленту с внутренними переговорами, имевшими место в автобусе в ночь убийства.
Анна почувствовала, как паника снова распространилась по ее телу. Она сглотнула комок в горле, кивнула.
– Разговор, который мы все слышали в конференц-зале, именно с нее, я полагаю?
Снова кивок.
– Техники констатировали, что запись проигрывалась в этой комнате. Насколько я понимаю, не без твоего участия?
Анна старалась дышать ровно, наклонилась, извлекла кассету из аппарата, протянула ее комиссару.
– В качестве доказательства она не имеет особого значения, – буркнул он сквозь сжатые зубы.
– Печально, – сказала она, смотря в пол, чувствуя его взгляд на себе.
Полицейский сунул ленту в пакет для улик.
– Нам придется переговорить с тобой снова, – сказал он и покинул комнату.
