– Что все-таки случилось? – поинтересовалась она.
– Ничего, – выдавил Шюман сквозь сжатые зубы.
Анника вытянула шею и окинула взглядом редакцию. Все шефы опять вернулись к месту выпускающего редактора, но там также сидел кто-то новый, небольшой мужичонка во фривольном наряде, листавший газету.
– Боже, – сказала она, – Торстенссон здесь? В Янов день?
Шюман не ответил, таращился в свои бумаги, явно не читая их.
– Я сама не решаю относительно отгулов, – произнесла Анника медленно. – Сейчас, когда Хеландер в Нью-Йорке, я должна согласовывать мое рабочее время с шефом новостей или с шефом редакции. Если хочешь, чтобы я работала в понедельник, я готова.
Снова тишина.
– Послушай, – продолжила Анника, – у меня проблема с материалом относительно данного убийства. Моя лучшая подруга в числе подозреваемых. Вопрос в том, не отразится ли это на моей беспристрастности.
– И как же тогда быть? – спросил Шюман устало и без намека на интерес в голосе.
Анника колебалась, посмотрела на свои пальцы, теребившие край кофты.
– Смогу ли я действительно оставаться объективной, освещая всю историю? Подумай, а если это действительно была она. Что мне тогда делать?
Анника подняла глаза, встретилась с Шюманом взглядом.
– Двое моих сотрудников также в числе подозреваемых, – сухо сказал шеф редакции. – Я не могу пожертвовать еще кем-то из репортеров.
– Все это напоминает ситуацию с журналистом Иисусом Алькалой, – пробормотала Анника и заметила, как ловко разобралась с ситуацией.
Андерс Шюман выпрямил спину.
– У меня также одна знакомая среди подозреваемых, – сообщил он. – Карин Беллхорн. Мы некоторое время работали вместе в общественной редакции на Телевидении Швеции.
Анника почувствовала, как брови у нее поползли на лоб – неужели Шюман такой старый?
– Какой она была?
Шеф редакции тяжело откинулся на спинку стула, посмотрел на книжную полку.
– Знающей свое дело, – сказал он. – Назойливой. С явными признаками камерозависимости.
Анника захлопала глазами удивленно:
– Чего?
– Камерозависимости. Я сам какое-то время страдал этой болезнью, но она начала проходить. – Он задумчиво постучал ручкой по краю письменного стола. – Ходил один слух о ней, – сказал он, – история, связанная с ее последними днями в редакции. Я не знаю, насколько она правдива.
Шюман не сводил взгляда с полки, собираясь с мыслями.
Анника молча ждала.
– Карин распространила любовное письмо, написанное одним телеведущим практикантке редакции. В те времена требовалось расписываться за все копии, которые делались на принтере, а Карин была единственной, кто находился там накануне вечером. Утром любовное письмо лежало у всех в почтовых ящиках. Карин решительно все отрицала, но этого не мог сделать никто другой.
Анника пометила что-то в своем блокноте. – Чем все закончилось для телеведущего?
– Ему это записали в заслугу.
– А что с практиканткой?
– Ей пришлось сразу же уйти.
Анника поднялась в порыве злости.
– Естественно, – сказала она. – Для женщин действуют совсем иные правила, чем для мужчин. И я не верю в эту историю, о преуспевающих женщинах всегда болтают всякую чушь.
– Ты настоящая феминистка, – заметил Андерс Шюман.
Анника, казалось, восприняла его слова как насмешку. – У меня же есть мозги, – ответила она.
Когда Анника Бенгтзон ушла, Андерс Шюман с облегчением перевел дух. Он знал, что она все сделает. И не будет задавать вопросов. Естественно, поймет, в чем дело, но не станет сплетничать. Впервые за весь день он испытал нечто наподобие радости. Несмотря на не самый легкий характер, Анника была крайне подходящим человеком.
Он подошел к своей стеклянной двери, посмотрел в сторону стола выпускающего редактора, туда, где расположился Торстенссон – среди всех, но все равно один. Разговоры, проходившие сейчас там, как бы обходили его стороной. Шюман видел, как слова странствовали от редакторов к ночному шефу и обратно, от художественного редактора – к репортерам, от редакторов текста – к корректорам, вперед и назад, словно волны, на вид мягкие, но безжалостные.
И в центре этого людского моря сидел главный редактор, как столб на дне, немой и намертво прикрепленный к своему месту, другая материя. Он никак не реагировал на происходящее, будь то шутки или серьезные реплики, не способный подкинуть интересную идею или поучаствовать в сложной дискуссии. Порой он поднимал глаза от своей газеты, но всегда с одинаковой недоуменной миной. Он выглядел уязвимым сейчас, и Шюману стало по-настоящему его жаль.
«Все, пожалуй, в любом случае наладится, – подумал он. – Торстенссон абсолютно безграмотный в нашем деле. Отлично, что он сидит тут ночью, это хороший признак, по-видимому, готов начать сотрудничество».
