Рассмеялась и Женя, и Эркин понял: поминки закончились. Как сказал ему вчера вечером Грег? Живой должен думать о живых. Так. И только так.
Убрав в комнате и расставив стаканчики сохнуть на подоконнике, они вышли из барака во двор. Уже темнело, и у столовой собиралась обычная толпа. Эркин глубоко, всей грудью вдохнул холодный вечерний воздух и выдохнул. Алиса висела у него на руке.
– Женя, – Эркин, как просыпаясь, оглядывал двор, разгорающиеся над дверями и в окнах бараков лампы. – Ужинать пойдём?
– Ой, ну, совсем не хочется, – засмеялась Маша.
– Алиска, хочешь есть? – спросила Даша.
– Не-а, – замотала головой Алиса.
– Ещё бы, столько сладкого, – улыбнулась Женя и посмотрела на Эркина. – А ты?
Эркин улыбнулся и покачал головой. Конечно, жаль пропадающего талона, но… не ломать же компанию, а есть и в самом деле не хочется. Даже не так. Не хочется перебивать сладкий вкус во рту.
Они не спеша шли по лагерю. Алиса по-прежнему держалась за его руку. Когда на их пути попадалась лужа, она поджимала ноги, и он на весу переносил её. Было тихо и очень спокойно. Встречные, спешащие к столовой люди здоровались, с необидной улыбкой оглядывая Эркина. Ну, понятно, цирк, как говорит Фёдор, получился громкий, на весь лагерь.
Так дошли до ворот и повернули обратно. Даше и Маше завтра рано вставать. Собраться, то да сё.
– Девочки, половину набора себе возьмёте, – сказала Женя.
И Эркин, мгновенно сообразив, кивнул.
– На память. Об Андрее.
И тогда Маша с Дашей согласились.
Они вернулись к женскому бараку. Как обычно, Эркин попрощался с ними уже привычным:
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Эркин.
Когда за Женей закрылась дверь, Эркин пошёл к себе. Он вдруг почувствовал, что устал. И как-то только сейчас подумалось, что песня про Хаархан и боком может выйти. Но… Андрей мёртв, он уже и следователю в тюрьме, и парням в госпитале, и… и кому-то ещё говорил, что Андрей лагерник. Ладно, спросят – отвечу.
Эркин вошёл в свою комнату. Никого ещё нет, все на ужине. Он, не включая света, повесил куртку, разулся, смотал портянки и лёг поверх одеяла. Полежит немного…
– Сумерничаешь?
Эркин вздрогнул и, зажмурившись от ударившего по глазам света, сел на кровати. Грег? Да, Грег.
– Нет, так прилёг.
– Понятно, – кивнул Грег, снимая и вешая шинель.
Говорил он по-английски, и Эркин вежливо отвечал на том же языке.
– Помянул брата, значит?
– Да, – кивнул Эркин, чувствуя, что это только вступление.
– Слушай, – Грег остановился перед ним. – Ты… я слышал, пел… про Хаархан… – Эркин молча кивнул. – Ты… ты откуда эту песню знаешь?
– От брата, – Эркин снизу вверх глядел на напряжённое и какое-то… умоляющее лицо Грега. – А что?
– Он… он что, был… там?
– В лагере? – Эркин встал. – Да, он лагерник, – и повторил: – А что?
– Слушай… у меня… понимаешь, у меня… брат младший там… в лагере исчез, сгинул.
– Что? – потрясённо переспросил Эркин. – Как это?
– Так, – Грег отвёл глаза, отвернулся даже. – Дезертировал он и, дурак, сосунок, домой прибежал. Его и взяли… на глазах у матери. У неё инфаркт, сердце разорвалось. И всё. Понимаешь?
– А… ты?
– Я на фронте был. Помотали меня, конечно, все звания мимо, награды долой и в штрафняк. А там… ладно, – Грег сглотнул и повернулся к нему. – Не обо мне речь. Может… может, твой брат рассказывал… Ник Торманс. Мы Тормозовы были, это в Империю Тормансами писаться стали, чтоб не цеплялись. Нет? Не слышал? Николай Тормозов.
Эркин медленно покачал головой и, невольно извиняясь, сказал:
– Нет, не слышал. Про дезертиров брат говорил, что были такие, но имён не называл.
Стоя в дверях, Костя недоумевающе смотрел на них. Грег почувствовал этот взгляд, обернулся и тут же отошёл от Эркина, стал копаться в своей тумбочке.
– Вы чего? – спросил наконец Костя. – Мороз, ты чего на ужин не пришёл?
– Не хотелось, – пожал плечами Эркин.
– А, ну, поминки, понятно, – кивнул Костя.
– А раз понятно, чего спрашиваешь? – прорычал Грег.
Эркин достал мыльницу, взял полотенце и грязные портянки и в сапогах на босу ногу пошёл в уборную. Там уже начиналась обычная вечерняя толкотня. Многие, кому, видно, завтра уезжать, стирали много. Сашку и Шурку вытолкали взашей, чтоб не мешали своим баловством. Эркин сумел пробиться к раковине, быстро, но без суеты выстирал портянки и ушёл, столкнувшись на выходе с подмигнувшим ему Фёдором.
В комнате Костя, разложив на кровати нехитрые пожитки, укладывал их в потрёпанный армейский мешок.
– Ты едешь? – удивился Эркин, развешивая портянки на сушке.
– Ага, – весело ответил Костя. – В Центральный со всех лагерей съезжаются, может, и найду кого из своих. Запросы-то я отправил, ответы меня и там найдут.
– И много у тебя… своих уцелело? – спросил Анатолий.
– Ну, – Костя помрачнел. – Ну, про мать я знаю, что умерла, про отца тоже. Сестру я в распределителе потерял, она, может, и уцелела, братьев, нас четверо было, и она одна, ну, их тоже… по распределителям… Большие уже, так что имя с фамилией все должны помнить, – Костя тряхнул головой. – Может, кто и уцелел. Ну, и дядья там, тётки… У нас большая семья была.
