— Когда я умру, и что-то, созданное по моему образу и подобию, будет выполнять непрестижную работу, — с неприятной усмешкой ответила Сой Фон, — мне будет все равно. Я об этом уже не узна́ю.
В помещении повисла тишина. Бьякуя переваривал события этого дня, чувствуя, как во рту скапливается горечь. Сой Фон разложила на столе какие-то бумажки, потыкала стилусом в рабочий планшет.
— Значит так, — деловито заявила она, — на первый раз вам ничего не грозит, кроме небольшого штрафа. Еще одно такое выступление — и будет запись в личном деле.
— Какая, к демонам, запись в личном деле? Я в отставке.
— И что? — искренне изумилась капитан. — Мы не бываем бывшими, Кучики. Мы принадлежим Готею до самой своей смерти, и даже после нее. Ты сам сегодня видел.
Бьякуя дернул одной стороной рта и ничего не сказал. Собственно, сказать ему было особо и нечего, кроме того, что он как никогда раньше понимал Сопротивление. Но об этом следовало молчать и даже думать не слишком громко.
— У меня все, — Сой Фон поднялась, собрала свои причиндалы, ткнула пальцем, где подписаться, и направилась к выходу. У двери она обернулась к все еще сидящему Бьякуе и каким-то странным тоном произнесла: — Кучики. Ты смотри… не делай глупостей. А то ведь у нас основная статья доходов — это конфискованное имущество всяких… ну, ты знаешь. Не становись «всяким». Вот как друг тебе говорю: уймись. Ты и так дело на середине бросил, это подозрительно…
Бьякуя проводил ее нечитаемым взглядом и медленно вдохнул и выдохнул. С такими друзьями никаких врагов не надо.
Его глайдер остался около достопамятного борделя, поэтому из участка Бьякуя добирался до дома пешком, в полной мере оценив рассветные виды затянутых миазмами подворотен, расползающихся по норам гуляк разной степени обдолбанности и прочие радости современного города. Ему даже встретилась бродячая собака — этакий символ падения нравов и финальный штрих к мрачной картине безысходности. Крупное животное со свалявшейся шерстью невнятного цвета, заплывшими гноем несчастными глазами и подбитой лапой уныло проводило Кучики взглядом и поплелось куда-то в проулок, из которого отчетливо несло тухлятиной.
Бьякуя стоял на перекрестке до того момента, пока повисший, в репьях хвост не скрылся за углом здания, и только потом продолжил свой путь. Собака эта оказалась последней каплей в чаше его ошеломления. Он много раз бывал в неблагополучных районах Сейретея, не единожды видел примеры глубочайшего морального разложения и человеческой подлости, глупости и саморазрушения, однако никогда не соотносил это с собой. Он был отдельно — он и его товарищи, его сослуживцы, его знакомые из литературного клуба, ценители старинных произведений и полотен, — а пьянь, рвань и торчки из притонов были отдельно. Оказалось, что их разделяет не уровень социальной ответственности, не способность обеспечить свою жизнь, дающая статус, а нечто гораздо более глубинное и древнее. Название этому Бьякуя пока не находил, но собака как будто мазнула грязным хвостом по прежней его жизни, разделила ее своей хромотой и больными глазами на «до» и «после».
Охранная система отсканировала его сетчатку, отпечаток большого пальца и еще какие-то биометрические данные, но думала в три раза дольше обычного, прежде чем пустить хозяина домой. Сдирая с себя провонявшую одежду и яростно растираясь мочалкой в ду́ше, Бьякуя горько кривил губы и все не мог избавиться от ощущения, будто изгваздался в грязи по уши.
Гаже всего было то, что абсолютно все воспринимали устоявшийся порядок вещей как должное. Ни Сой Фон, ни дежурный в участке, ни Хашвальт, ни даже Кёраку не замечали противоестественности того, что делала с человечеством наука. Благодаря высокому положению в обществе Бьякуя числился в резерве Большого Совета при Императоре, и даже отставка из полиции не меняла этого, ему ежеквартально присылали повестку дня заседаний и список рассмотренных вопросов и принятых решений. В последний раз, семь недель назад Совет обсуждал рациональность тотальной зачистки нежелательных элементов в 80-м районе Руконгая, обширной территории развалин и трущоб, плотным кольцом окружающих Белый Город. Оттуда в Сейретей то и дело проникали группы полудиких человеческих существ, лишенные представлений о морали и порядке. Не морали они лишены и дисциплины, понимал Бьякуя, остервенело намыливая волосы в третий раз, а пищи и крыши над головой, как та собака! И вместо того, чтобы разработать программу экономических и социальных реформ, Совет решает, допустимо ли убить всех этих людей или нет! Да они же их и за людей не считают… человеческие существа, не более. Бьякуя застонал сквозь зубы и несильно побился лбом о стену душа. Не помогло.
