Дом на Горбатой аллее стоит скалой, нижними этажами врастая в землю. Верхние – к Богу тянутся, будто стебли к солнцу. И вроде бы каменный, но живой! В доме рождаются странные чудаки – вечно поют, мечтают, рисуют, пишут, любят шуметь, игнорируя крики «Тише!», и разлетаются сойками от тоски (их тяготит предначертанное житьё…).
Но возвращаются! Близко ли, далеко ли – словно магнитом, их тянет обратно с «воли»: дом на Горбатой аллее берёт своё. Скользкими страхами, липко-тягучим сном он проникает в сознание понемногу. Каждому шепчет: «Бросай ты свою дорогу! Вcе возвращаются, видишь, в родимый дом!» Ноет, настойчиво просит, зовёт, кричит – впору сойти с ума, если шатки нервы. Дом обрастает повадками жадной стервы – сказочной мачехи, спятившей без причин.
…все возвращаются, планы, мечты презрев, с новыми силами, с жёнами и мужьями, чадами, кошками, рыбками и друзьями – дружно ныряют в распахнутый нежно зев. Как в муравейнике, каждый получит роль. Куклы послушные будут пахать в три смены. Их поколение сменится постепенно – свежие, вкусные души… и в этом соль – тонкая закольцованность бытия.
Сердце колотится, радость смешалась с грустью: в этой толпе должна была быть и я, только свободой «порчена». И до хруста я расправляю крылья над головой —
первая,
не вернувшаяся
домой.
2016
В баре темно и шумно. Льётся рекою пиво.
Барышни в мини-юбках ищут глазами цель.
Бармен протрёт бокалы, шейкер встряхнёт игриво,
Водки плеснёт с улыбкой грустною на лице,
Молча тебе придвинет. Знаешь, ему привычно
Слушать о «бабах-стервах» и «мужиках-козлах».
Те, кто к нему приходит, вряд ли живут отлично:
Если ты пьёшь у стойки – плохи твои дела.
Воешь от дикой боли? Умер любимый кто-то?
Бросили? Не с кем выпить? Он угадает враз!
Бармен – почти священник. Это его работа —
Водкой лечить твой разум, душу – бальзамом фраз.
Как же его достали исповеди у стойки!
…Утром придёт в квартиру – эхо и пустота…
И, от хандры спасаясь, выпьет сто грамм – и в койку.
Бармен – почти священник. Думаешь, просто так?
2014
Спасибо всем моим учителям —
Кощеям, феям, принцам и коням
За пряники и жёсткие кнуты,
За то, что научили жечь мосты.
Спасибо вам, случайные и нет,
За знания, подаренные мне,
За каждый, сердцем прожитый, урок
И каждый перешагнутый порог.
За трезвый взгляд и юношеский пыл,
Кареты, тыквы, розы и шипы,
Огонь ночей и пепел чёрных дней…
За каждую возможность стать сильней.
За правду и немножечко вранья,
За веру и неверие в меня,
За самый трудный, выигранный бой.
За то, что научили быть собой!
2015
«Поднимите мне веки!»
Это будто бы сон,
Лихорадочный, муторный сон:
Ядовитая тьма
Наползает, лишая ума,
И включается ложь,
И вещает с ухмылкою зло,
На изломе времён
Возрождается вновь легион.
Искры давних костров
Обжигают, реальность вспоров.
Дымом больно дышать…
И заходится в крике душа:
Вновь добром правит зло?
Как такое случиться могло?!
Это бред, это сон!
Но в атаку идёт легион.
Ударяют под дых
Фанатичные вопли слепых.
Ужасает не мгла —
Чёрный цвет не(на)видящих глаз.
И звучит приговор:
«Кто не с нами – того на костёр!»
Этот выбор не прост.
На губах замирает вопрос.
Я к началу иду:
Мандельштам что-то шепчет в бреду,
А Есенин – в петле…
А Бальмонт покупает билет…
Между грудами тел
Гумилёва ведут на расстрел…
Неужели ответ:
Тем, кто видит, спасения нет?
Задохнуться в слезах
И до боли зажмурить глаза,
Раствориться в толпе,
Изменив и Творцу, и себе…
Вмиг изменится мир:
Вместо жертвы – посмертный кумир,
Вместо скорби – парад,
Вместо тризны – раздача наград.
Эйфоричный угар…
«Уничтожим любого врага»
Исчезающий страх…
«Ничего нет плохого в кострах»
Кровожадный оскал…
«Избегать почему-то зеркал»
«Обратись или сгинь!»
Опустите мне веки.
Аминь.
2015
Они уходят… Один, второй… Двенадцатый… Сто восьмой…
Ты каждый раз прошиваешь рану траурною тесьмой
И плачешь, думая: как же так/за что/почему/зачем?
Потом находится новый друг, решается ряд проблем.
Но снова проклятый день сурка… Взрывается болью мозг:
Какой двуличный!/опять не тот!/предатель!/да как он мог!
Один сценарий, один итог… и сердце, увы, одно,
И с каждым разом ещё сильней и дольше болит оно.
